Чтение онлайн

— Это обряд, — он резко поставил кувшин. — Обряд рода. Ты чужая, ещё и через три года чужая будешь, сколько ни живи. Ты не понимаешь.

— Я как раз понимаю, — спокойно ответила Кира. — Я видела, как вы тянули жребий. Я стояла в тереме и слышала, как кричал мальчик. Я знаю, что такое «обряд». Это когда удобно спрятать свою трусость за богами.

Он рванулся к ней, ладони легли на край стола.

— Какая трусость?! — заорал он, голос сорвался. — Ты хоть раз… ты была когда-нибудь на месте, где надо выбирать, кто умрёт за остальных? Ты была? Я там был! Я каждый поход там! Я решаю, кого посылать вперёд, кого оставлять в тылу, кто зимой сдохнет с голоду, потому что хлеба мало! И мне ещё скажут, что я трус, потому что жребий тяну!

— Вот именно, — сказала Кира. — Ты привык выбирать, кто умрёт. Тебе уже кажется, что это нормально.

— Но на холме сегодня не было боя. Там не было ни стены, ни врага. Только ты, жрецы и связанный человек. Это не война. Это мясо.

— Хватит, — выдавил он. — Я не собираюсь оправдываться перед тобой за Перуна. Перед бабой.

Она усмехнулась, но без радости.

— Перед «бабой» ты сейчас, может быть, последний раз оправдываешься, — сказала она. — Других у тебя не осталось. Те, что в белых рубахах, тебе в глаза врут. Дружина молчит, пока ты им платишь. Народ молчит, потому что боится. Только у меня ещё остался язык, который говорит тебе правду.

— Твоя правда никому не нужна, — сдавленно сказал он. — Ни богам, ни дружине. Мне…

Владимир запнулся.

— Мне сейчас нужна только сила. Киев после поражения шепчет, смеётся в кулак, говорит, что князь ослаб. Мне надо показать, что я не ослаб. Что боги со мной.

— И для этого ты режешь людей, как скот, — сухо сказала Кира. — Понимаю.

— Я не могу это изменить. Я не дружина. Я не воевода. Я не жрец. Я одна.

— Тогда заткнись, — резко бросил он. — Живи себе в светлице, лечи своих больных, если тебе легче. Но не лезь туда, где решают.

— Вот тут ты ошибаешься, — тихо сказала она. — Я туда не лезу. Я оттуда ухожу.

— Что?

— Ты хочешь, чтобы я говорила прямо, — кивнула она. — Говорю.

Кира медленно подошла ближе — осторожно, как будто ступала по льду, который вот-вот треснет. Она не смотрела на Владимира, только на стол: застывший мёд, пятна жира, поблёскивающие кости, перевёрнутая миска. Лёгким движением — будто сбрасывала груз не только с плеч, но и с души — она опустила свой узелок на самый край стола, напротив его руки.

Узелок был маленький, сшитый из старой холщовой ткани, по краям — потёртые швы, кое-где уже разлохмаченные нитки. Из-под плотного завязывания выглядывал край запасной рубахи — грубая, выстиранная, чуть пожелтевшая, но аккуратно свёрнутая в тугой ком. Плащ лежал сверху, тяжёлый, промокший, на подоле — пятна сырости и следы дорожной пыли. Всё это было до обидного простым, до боли знакомым: вещи, которые не берут в дорогу просто так, не собирают из прихоти.

Владимир видел всё — каждый шов, каждую складку, каждый тёмный след на ткани. Его взгляд становился всё внимательнее, тяжелее, будто эти вещи могли рассказать о ней больше, чем любые слова: когда она собрала их, почему — и куда она теперь собирается уйти, не спросив, не предупредив.

В комнате снова стало тихо. Только щёлкал в углу очаг, только за дверью скользил сквозняк, а между двумя людьми на одном столе лежал узелок — малый, но весомый, как последнее решение.

— Если кровь на капище будет продолжаться, меня здесь не будет. И Братислава тоже.

— Ты его не заберёшь, — процедил он. — Даже не мечтай.

— Заберу, — просто ответила она. — Потому что он — не идол. Он живой. И пока он живой, у него есть выбор. Ты хочешь, чтобы его выбором был нож и костёр. Я хочу, чтобы он хотя бы знал, что можно жить иначе.

— Куда ты с ним уйдёшь? — спросил он, почти спокойно. — Ты думаешь, я не найду? Думаешь, ты мне не нужна, да? Что я скажу дружине? Народу? Князь не смог удержать свою бабу и сына? Ты хочешь, чтобы надо мной смеялись?

— Смеяться будут всё равно, — сказала она. — И уже смеются.

Она чуть склонила голову.

— Не надо думать, что ты держишь всех. Ты держишь страх. А страх — плохая верёвка. Она рвётся.

— Говори по делу, — раздражённо бросил он. — Где ты возьмёшь людей, что тебя укроют? Тебе кажется, тебя кто-то ждёт?

Он усмехнулся.

— Эти твои христиане? Они тебе что пообещали? Рай?

— Никто мне ничего не обещал, — спокойно ответила Кира. — Они сами едва живы. Но у них есть одно, чего нет здесь. Слово «нельзя».

— У нас тоже есть «нельзя», — огрызнулся он. — Нельзя предавать, нельзя бежать с поля…

— У вас нет «нельзя убивать невиновных», — перебила она. — И «нельзя бить тех, кто слабее».

— Ты опять про себя, — тихо сказал он.

— Я — часть этого, — ответила она. — Но сейчас главное — не я.

Она подняла взгляд прямо на него.

— Слушай внимательно. Я скажу один раз. Если ты ещё хоть раз отдашь человека на капище, я уйду с сыном. Не через неделю, не через год. В ту же ночь. Я не буду кричать под окнами, не буду устраивать сцен. Просто исчезну. И ты меня не найдёшь.

Он усмехнулся, но глаза у него дёрнулись.

— Громко говоришь.

— Я говорю тихо, — поправила она. — Просто ты не хочешь слышать.

— Куда ты денешься, княгиня? — повторил он. — Ты сама не знаешь дороги. Тебя первая же стража…

— Думаешь, я три года здесь только за пологом сидела? — она чуть качнула головой. — Я знаю, как выйти из терема ночью. Я знаю, у кого в Подоле хранятся деньги. Я знаю, кто ненавидит тебя достаточно, чтобы рискнуть помочь мне.

— Ты мне угрожаешь чужой помощью? Предательницей хочешь выглядеть?

— Я уже выгляжу как предательница, — спокойно сказала она. — В твоих глазах — давно.

Она прищурилась.

— Только ты забываешь, что я тебя тоже видела. Другого.

— Какого ещё «другого»?

— Я — та, кто помнит тебя шестнадцатилетним, — сказала Кира тихо. — Мальчишкой, который боялся крови, но всё равно шёл вперёд, потому что некому было. Который ночью сидел со мной у костра и говорил, что людей жалко больше, чем коней.

Она выдохнула.

— Этой женщины завтра не станет.

— Что за бред…

— Не бред, — перебила она. — Я тобой восхищалась. Верила. Искала оправдания каждому удару, каждому приказу. Думала: ну он же… он же тот, прежний. Просто заблудился.

Она коротко усмехнулась.