Чтение онлайн

Как только Владимир ступил на плоскую вершину, старший жрец выпрямился, вскинул руки к небу и вдруг заорал — голос его был хриплым, ломающимся, но в нём звучала сила:

— Князь! Перун ждёт крови! Мы готовы! Мы — служим богам!

Но Владимир вдруг поднял руку — резко, рубяще, будто отсёк этим жестом не только крик жреца, но и весь гул толпы. Пальцы его были напряжены, рука чуть дрожала, в движении не было ни просьбы, ни покорности — только жёсткое, безапелляционное требование тишины.

В этот миг замолкло всё: и хриплый голос жреца, и детский всхлип в толпе, и глухой ропот, и даже шорох ног по траве. Даже дым, казалось, остановился, затрепетал, не решаясь плыть дальше.

Глаза Владимира сузились, взгляд был тяжёлым, неотрывным, острым, как лезвие меча. Он стоял на вершине холма, плечи выпрямлены, подбородок чуть поднят — и всем своим видом давал понять: сейчас здесь власть не у ритуала, не у жрецов, не у слепого страха, а у того, кто встал выше других и не боится ни слова, ни ножа, ни молвы.

Тишина навалилась так плотно, что слышно стало, как по лицам стекал пот, как где-то на отшибе кто-то уронил на землю деревянную ложку. Всё застыло в ожидании — ни один взгляд не поднимался выше его плеч, ни одна рука не шевельнулась.

В этот миг каждый на холме почувствовал: судьба повернулась в какую-то другую сторону.

— Не трогать, — сказал он.

Голос Владимира прозвучал хрипло, не громко — будто он выдавил слова из горла, где долго застревал крик. Но услышали все, даже те, кто стоял дальше всех, даже те, кто спрятался за чужими спинами или склонил голову в траву. Слова шли тяжело, каждое отдавалось в груди, резало тишину, как остриё ножа.

Жрец, ещё мгновение назад грозный, с вытянутой к небу рукой, растерянно моргнул. В глазах его мелькнуло непонимание — будто не сразу поверил, что осмелились остановить, что в этот раз всё не по их слову. Рука с посохом замерла в воздухе, плечи чуть сгорбились, он качнулся вперёд, будто хотел сказать что-то в ответ, но язык запутался.

Толпа за его спиной тоже не сразу поняла, что происходит: кто-то шумно втянул воздух, кто-то замер с открытым ртом, у женщины в первом ряду задрожала губа. Огонь в жертвеннике треснул громче, клубы дыма дернулись вверх, срезая солнце над холмом.

Но Владимир стоял неподвижно, только глаза его метали короткие, тяжёлые взгляды — в них было всё: усталость, решимость, злость и та устойчивая твердость, которая не терпела возражений.

— Как… как не трогать? Жребий пал! Народ видел! Это знак! Это ваше же приказание было, князь!

— Я сказал — не трогать, — повторил Владимир. — Вяжите ножи. Жертв не будет.

Толпа втянула воздух разом, будто один огромный организм.

— Князь… — старший жрец шагнул ближе, голос стал почти молящим. — Перун взыщет! Перун требует! Мы должны…

— Должны? — Владимир резко повернул голову. — Вы должны слушать меня. Я сказал: боги сыты.

— Но… — жрец запнулся. — Но жертва…

— Хватит, — рявкнул князь так, что мальчик Иоанн вздрогнул. — Сегодня крови не будет. Всё.

Жрецы смотрели на него, как на помешанного.

— Князь… — осторожно сказал один. — Это… это не мы придумали. Народ видел. Если мы… отменим…

— Народ? — Владимир обвёл толпу взглядом. — Кто здесь хочет крови?

Толпа словно сжалась внутрь себя — притихла так резко, что тишина стала почти осязаемой. Кто-то судорожно выдохнул, кто-то замер с открытым ртом, но слов больше не было. Шепоты стихли, даже дети вдруг перестали ерзать, присели ниже, вжимаясь в ноги взрослых.

Несколько человек, что стояли ближе к жертвеннику, медленно, будто не желая привлекать к себе внимание, спрятали лица в воротники рубах и плащей. Одежда поднялась к глазам, закрывая чужие слёзы, страх или, наоборот, неожиданную злость. У мужчин на шее выступили вены, пальцы вцепились в края воротников так крепко, что побелели суставы.

Женщины — одна, другая — склонились над детьми, будто пытаясь заслонить их от происходящего, от громких голосов, от дыма, который щипал глаза. Рядом кто-то отвернулся, будто смотрел в сторону холма, но слышал каждое слово, каждое движение.

Дым стелился у самой земли, закручивался вокруг ног, поднимался с коленями, делал всю картину нереальной, как во сне. И в этой зыбкой, горячей тишине даже шаг по траве прозвучал бы как крик.

В этот момент всем стало ясно: теперь всё зависит только от того, кто стоит выше, на холме.

— Ну? — повторил он. — Кто хочет?

Молчание легло тяжёлым грузом, будто сам воздух встал, сгустился между людьми. Не слышно стало ни кашля, ни детского плача, ни треска сучьев под ногами — только этот общий, неподвижный страх, где каждый боялся выдать себя даже взглядом.

Только дым, густой и едкий, продолжал тянуться к небу, взвиваться в медленном вихре над жертвенником. Он медленно поднимался, стелился по склону, пробирался между голов, оседал на одежде и волосах. В этой полосе дыма солнце казалось бледным, почти прозрачным, и лица внизу теряли краски, превращались в маски, в тени.

Дым колол глаза, щипал горло, но никто не двинулся, никто не отступил. Молчание и дым спаялись воедино, соткав новый страх — густой, вязкий, как ночь, которая вот-вот опустится на этот холм.

— Всё, — сказал Владимир, уже тише. — Отведите их. Идите домой. Все.

Владимир коротко, властно махнул рукой варягам — жест был резким, не терпящим обсуждений. Варяги, едва поверив своей удаче, на миг замерли, потом поспешно схватили Феодора под локти, подняли, почти поволокли, а Иоанна взяли за плечо, подтолкнули, увлекая за собой прочь от жертвенника, от тяжелых, полных ненависти взглядов.

Феодор ступал, спотыкаясь, ноги у него подгибались, но он не сопротивлялся — лицо застыло в серой, выжженной пустоте. Иоанн пошёл послушно, но, оглянувшись на огромного Перуна, на горящий жертвенник, вдруг заплакал — тихо, как плачут дети, с дрожащими плечами, со сжатыми кулачками, когда слёзы сами текут по лицу и никакая сила не может их остановить. В этом плаче слышалось и облегчение, и испуг, и такое напряжение, что даже самые суровые варяги, ведя его, невольно сбавили шаг.

Толпа расступалась перед ними нехотя, кто-то обернулся, кто-то быстро перекрестился, кто-то прижал ладонь к груди. Но никто не выдохнул облегчённо — в воздухе по-прежнему висел глухой, ледяной страх, а в дыму дрожал нерастраченный ужас.

Жрецы остались стоять у подножия идола. Их белые одежды ещё больше потемнели в сизом мареве, лица были неподвижны, как камень, глаза горели мрачно, в их позах сквозило ожидание, недовольство, что-то почти затаённо-угрожающее. Они смотрели на Владимира не как на князя, а как на нарушителя, на того, кто осмелился отнять у них право диктовать волю богов.