Чтение онлайн

— Ты же понимаешь. Жребий брошен.

— Да знаю я, знаю! — вспыхнул Владимир. — Мне уже полгорода шепчет! Что дальше-то?

— Дальше — исполнить, — тихо сказал жрец с дрожащей бородкой. — Кровь нужна. Чтобы отвести мор, отвести беды, удержать дружину, удержать землю. Всё висит, княже. Всё.

— Иоанн с отцом, — пробормотал Владимир, сжав зубы. — Эти… христиане.

— Не просто христиане, — старший шагнул ближе. — Они — знак. Богам чужды. От них слабость идёт. Ты сам видишь — Киев дрожит. Если не дать богам то, что они требуют…

— Да хватит этим тоном, — перебил Владимир, ударив ладонью по столу. Кубок подпрыгнул. — Устал я от вашим «боги требуют». Люди требуют жрать. Земля требует дождя. А вы только крови хотите.

— Не мы, — сухо сказал старший. — Мы — проводники. Мы говорим то, что нам дают.

— А мне — ничего не дали, — бросил Владимир.

— Потому что ты слушаешь сердце, а не гром, — тихо сказал второй жрец. — А гром кричит. Мы слышим. Ты — нет.

Владимир вскинул голову, словно готов был ударить.

— Вы слишком многого хотите, — процедил он. — Слишком уверены.

— Мы уверены, — поднял палец старший, — потому что видим больше. Ты — правитель. Ты думаешь о городе, о дружине, о земле. Мы думаем — о воле богов. И если богам нужна кровь…

— Так сами идите и пролейте! — рявкнул Владимир. — Чего вы ко мне-то приползли? Я вам что — нож держу?

Тишина в покоях загустела, будто воздух сгустился до плотности тёплого воска. Всё внутри замерло: не слышно было ни шагов в коридоре, ни треска лучины, ни даже шороха одежды — казалось, само время задержало дыхание.

Жрецы стояли тесно, их фигуры словно вытянулись ввысь, слились с тенью дверного проёма, так что стало трудно разобрать, где заканчивается человек и начинается страх. Белые, уже не чистые, а в дыму и пятнах, одежды обвисали по ним тяжёлыми складками, напоминая саван, а лица вытянулись, побледнели, стали похожи на древние маски из гипса.

Глаза их светились странным, холодным блеском — будто отражали не свет очага, а нечто далёкое, чужое. Их взгляды стали колкими, цепкими, напряжёнными, как струны перед первым ударом. Старший чуть склонил голову вперёд, его идол-оберег продолжал качаться на груди, тень его дрожала на стене, расползалась пятном по полу, то растягиваясь до невозможности, то собираясь в узел.

Воздух в комнате давил на плечи, в нём чувствовались и зола, и сухой пепел, и отголосок ритуалов, только что законченных на капище. Даже запах крови и меда потускнел на их фоне. Всё вокруг будто ждало: кто первый нарушит эту вязкую, густую тишину, кто осмелится встряхнуть этот сонный, жуткий покой.

Владимир почти не дышал, он чувствовал, как затекают ладони, как ноют суставы, но не разжимал сцепленных рук, не убирал локтей с колен. Свет от огня скользил по его лицу, выхватывал жёсткие тени на скулах, и в этих тенях прятались вопросы, для которых давно не было лёгких ответов.

— Ты держишь государство, — сказал старший. — А значит — держишь и нож. Ты — рука Перуна. Без тебя он молчит.

— Да молчит он, — буркнул Владимир. — Молчит, как камень.

— Потому что ждёт, — сказал жрец с бледным лицом. — Ждёт жертву. Ждёт подтверждения, что ты — его сын, его избранный.

Владимир вздрогнул, как от внезапного холода, когда до слуха донеслись эти чужие, тяжёлые слова, наполненные тайным смыслом. Звук будто прошёл сквозь стены, сквозь кожу — до самого нутра. Он не сразу понял, что происходит, только внутри отозвалось глухо: «Сын… избранный…».

Память накрыла, как волна, резкая, беспощадная. Перед глазами мелькали лица дружинников — усталых, потных, с мраком в глазах; дым стелился по земле, цеплялся за сапоги, за полу плаща; кровь — на руках, на одежде, чёрная в ночи, липкая и тёплая. В проёме вдруг встала Кира, вся в тени, только глаза светятся. И слова её, простые, отчётливые, без слёз и истерики:

«Если кровь прольётся — мы уйдём».

Этот голос резал сильнее всяких угроз. В нём была решимость, которую не переломить ни страхом, ни приказом.

Владимир тяжело выдохнул, медленно потёр лоб, будто хотел выжечь ладонью воспоминания, стереть эти образы, заставить память отступить. Пальцы скользнули по влажной коже, задержались на виске — где давно уже гудела усталость, как молотком.

Он чувствовал, как тяжелеет голова, как мысли путаются, цепляясь друг за друга, как голос Киры звучит внутри глухо, не отпускает, не даёт сделать последний шаг. Всё вокруг сжалось, стало тесным: огонь, очаг, чужие тени, даже собственное тело.

В тишине слышно было, как дрожит дыхание, как потрескивает пламя, как жрецы стоят, не мигая, выжидая.

— Хватит давить, — тихо сказал он. — Мне нужно думать.

— Нет времени, — отрезал старший. — Жребий брошен. Город ждёт. Если князь медлит — бог уходит.

— Или никогда и не приходил, — выдохнул Владимир.

Жрецы напряглись, будто он произнёс кощунство.

— Не смей так говорить, — прошипел узколицый. — Ты думаешь — слова пустые? Так боги и уходят. От слова. От сомнения.

— Да у меня жизнь вся сомнение, — сорвалось у Владимира. — Вы думаете, мне легко? Вы снаружи стоите, руками дым водите, а я отвечаю! Я! Каждый раз! Если будет мор — кто виноват? Я! Если дружина разбежится? Я! Если Киев пойдёт против меня? Я! И вы ещё мне говорите «не сомневайся»?!

Старший не отступил.

— Княже. Сила не приходит к сомневающимся. Сила — к тем, кто делает шаг. Даже если шаг в кровь.

— Прекрати… — устало сказал Владимир.

Другой жрец наклонился вперёд — тихо, почти ласково:

— Жертва — это не убийство. Это — договор. Кровь за силу. Ты же хотел силы. Хотел вернуть то, что потерял.

Владимир закрыл глаза.

— Хотел… — прошептал он. — Хотел. А теперь не знаю.

— Знаешь, — сказал старший. — Просто боишься. Боишься не того, что будет. А того, что увидишь в себе.

— Да вы… — Владимир едва не сорвался снова.

Старший поднял ладонь:

— Мы уйдём. Но завтра — утро жертвы. И если князь не выйдет… народ увидит это. И поймёт. Что князь их бросил. Что боги отвернулись.

— Оставьте… — выдохнул Владимир. — Идите.

Жрецы поклонились в знак уважения или покорности — медленно, почти до пояса, задержались в этом наклоне дольше, чем требовал обряд, будто подчеркивая свою власть и свою опасную покорность одновременно. Одежды их колыхнулись, идолы на груди чуть звякнули, и этот звук на мгновение стал единственным, что нарушал тишину в покоях.