Чтение онлайн

— Найду. Потому что… — он шагнул ближе, — потому что теперь я знаю, как ты смотришь, когда врёшь.

Она застыла на месте, плечи сжались, пальцы скрючились в траве. Впервые за всё время опустила глаза — упрямая, молчаливая, но в этот момент не выдержала взгляда ни Владимира, ни костра, ни самого круга дружинников, что притихли вокруг. Тени прыгали по её щекам, огонь выхватывал из темноты то одну, то другую царапину, губы дрожали, но слова закончились. Лишь дыхание становилось всё тише.

Пламя костра хлопнуло неожиданно громко, вырвалось вверх целым роем искр — они взметнулись в чёрное, пустое небо, исчезли за пределами лагеря. Миг — и вся сцена в лесу дрогнула, как зыбкое отражение на воде, стало тусклой, неясной, смылось вместе с гулом голосов, с запахом сырой листвы, с влажным холодом травы.

Память оборвалась, словно кто-то вырвал её изнутри, не дав досмотреть, не дав досказать. Всё исчезло — лес, костёр, лица, детский голос и ощущение первого, настоящего выбора. Всё ушло.

Владимир резко вдохнул, закашлялся, как будто только что вынырнул из-под воды. Вернулась лавка в покоях, скрип дерева, пустота комнаты, тяжёлые шторы, в которых дрожали тени от неяркого огня. Воздух был спертый, густой, пах старым мёдом и железом. Всё вернулось — и вместе с этим, почти осязаемо, осталась в груди тяжесть: тот самый голос из детства, который он слышал, но никогда не признавал вслух.

«Клянусь, что не дам тебе погибнуть».

Владимир прикрыл глаза, провёл рукой по лицу, задержал ладонь на лбу, будто хотел стереть этот чужой, юный, сломленный голос. Внутри раздалось острое, режущее: «А я что сейчас делаю? Во что мы превратились?».

Он не смог додумать эту мысль до конца. Она оборвалась сама, осталась где-то между сердцем и горлом, мешая дышать.

В покоях снова стало так тихо, что слышно было собственное дыхание — неровное, прерывистое, тяжёлое, как у человека, которому нечем оправдаться перед прошлым, даже если никто не ждёт ответа. Тени качались по стенам, и с каждым вздохом комната казалась всё теснее — как те леса, из которых не уйти ни тогда, ни теперь.

Лавка под Владимиром скрипнула глухо, будто жалуясь на чужой вес. Он подался вперёд, почти сгорбился, локти упёр в колени, а ладони сцепил так крепко, что костяшки побелели, кожа натянулась, жилы проступили остро. Свет от очага бился на стенах ломаным огнём — то вспыхивал, то гас, и казалось, сам огонь чего-то ждал, дрожал, не смея осветить всё до конца. Дым от смоляных поленьев висел низко, ел глаза, в углах комнату резал тяжёлый, густой полумрак.

В проёме двери, как тени, замерли трое жрецов. Они стояли почти вплотную друг к другу, в белых, но давно уже посеревших от дыма одеждах. Полы их рубах и верхних накидок были затёрты, на локтях пятна копоти и следы свежей крови — будто и они только что резали скот, или сами проходили сквозь пепелище. От них тянуло густым, тяжёлым запахом: пепел, сырой дым, железо, приторная смесь благовоний и крови — всё это смешалось в один удушливый дух, который не покидал ни капища, ни терема.

Жрецы не говорили ни слова. Их лица оставались неподвижными, словно маски из мела, губы поджаты, взгляды острые, будто ждали не разрешения, а покорности. Старший стоял в центре, руки сложены на животе, подбородок чуть вздёрнут. Другие чуть позади, но тоже прямо, без страха и без усталости.

Владимир не сразу поднял голову. Он чувствовал этот взгляд — тяжёлый, холодный, скользящий по коже, будто невидимая рука щупала его внутри. В груди всё сжалось — обида, тревога, тот самый глухой страх, который не прогнать ни властью, ни упрямством. Спина заныла от долгого напряжения, пальцы на руках дрогнули, но он не разжал сцепленных ладоней.

В комнате пахло не домом, не уютом, не пиром, а чем-то настороженно-враждебным: жертвенной ямой, костром на ветру, сырой землёй, в которую недавно впиталась кровь. Где-то потрескивал очаг, одна лучина падала, змеясь дымом, а тени от фигур в дверях вытягивались по полу, как холодные пальцы.

— Ну? — Владимир коротко тряхнул головой. — Говорите уж. Раз пришли.

Старший жрец медленно, с достоинством, сделал шаг вперёд. Его обувь мягко скрипнула по дощатому полу, а полы одежды чуть задрались, оголив краешек грязной, давно не стиранной поддёвки. На груди у него болтался крупный идол-оберег, вырезанный из тёмного дерева, перевитый ремешками, с налётом жира и копоти, в тени казавшийся почти живым.

Тень от идола плясала по стене неровно — длинная, ломкая, словно кто-то незримо дёргал за невидимые нити. С каждой вспышкой света из очага фигурка то расползалась до размеров зверя, то сжималась в маленькое пятно, пугая своей подвижностью, будто была не просто знаком, а носителем чего-то большего, чем человеческая рука и воля.

Жрец остановился у самой черты света, там, где полутень пересекала его сапоги. Лицо у него было вытянуто, скулы острые, глаза глубокие, в них плескалась жёсткая, тяжёлая решимость. Рот поджался, губы побелели — казалось, каждое слово, если вырвется, будет весить не меньше, чем приказ князя.

Сзади двое других жрецов не шелохнулись, только чуть приподняли головы, ловя каждый его жест, каждый поворот плеча. Воздух в покоях стал ещё тяжелее, запах пепла, крови, приторных трав будто сгустился, давя на виски, пробираясь сквозь кожу.

Владимир встретил этот шаг взглядом — остро, напряжённо, словно ожидая удара. Лавка под ним скрипнула ещё раз, он чуть подался вперёд, но сцепленные руки не разжал, только дыхание стало заметно чаще, грудь поднималась и опадала неровно. Свет от очага метался по его лицу, то высвечивая глубокие морщины, то оставляя тени, в которых угадывалась усталость, тревога, горькое, застарелое раздражение.

— Княже, — голос его был низкий, натужный, — ты сам видел. Видел знаки. Дым шёл столбом. Птицы молчали. Это не простое. Это — гнев.

— Гнев, — передразнил Владимир глухо. — Гнев у меня самого выше крыши. Без ваших рассказов.

— Не наш, — перебил другой. — Гнев богов.

— Вот именно, — добавил третий, с узким лицом и дрожащей бородкой. — Богов, княже. А с ними не спорят. Им дают то, чего они требуют.

Владимир резко поднял глаза.

— А ты точно знаешь, чего они требуют? Ты сам слышал? Перун тебе лично сказал? Или опять дым корчится не так, и всё — кровь нужна?

Жрецы переглянулись. Старший нахмурился.

— Ты сейчас не то говоришь, княже. Мы не люди же простые, чтоб так…

— А я не мальчишка шестнадцатилетний, чтоб верить каждому вашему слову, — отрезал он. — Говорите прямо. Что вы хотите.

Пауза затянулась, будто в комнате стало тесно даже для воздуха. Жрецы переглянулись — быстро, молча, только глаза сверкнули в полумраке, одежда чуть шуршнула, когда один из них переместил вес с пятки на носок. Старший медленно выдохнул через нос, опустил голову чуть ниже, скулы выступили ещё резче, а пальцы, сложенные на груди, сжались крепче.