Чтение онлайн

Их шаги были бесшумны, почти хищные: сапоги мягко ступали по полу, не скрипели, не отдавали эхо. В воздухе за ними оставался пряный, тяжёлый запах, в котором смешивались пепел, кровь, сало, воск и что-то древнее, едва уловимое.

Они исчезли так же внезапно, как и появились. Дверь за их спинами затворилась плотно, с тяжёлым, долгим вздохом, и комната снова наполнилась глухой, удушливой тишиной. Всё, что напоминало о чужом присутствии — запах, взвесь в воздухе и медленно оседающие тени.

Владимир остался один. Долго не двигался, сидел, сгорбившись, как будто только сейчас по-настоящему почувствовал вес собственных мыслей. Тени плясали по стенам, огонь в очаге неровно мигал, а в голове крутились, будто обрываясь на полуслове: «Жертва… договор… сила…».

Слова жрецов, слова Киры, его собственные страхи — всё смешалось, сплелось в один густой клубок, который невозможно развязать.

Он вдруг с силой ударил ладонью по столу — глухо, но уже не так уверенно, как прежде. Стол едва дрогнул, только немного сдвинулась миска, и по комнате прошёл слабый, затихающий звук. Этот жест был не столько приказом, сколько попыткой выгнать из себя всё — раздражение, сомнение, боль, но силы в нём уже почти не осталось.

Плечи Владимира осели, ладонь осталась лежать на тёплом дереве, а сам он смотрел в огонь, будто пытаясь там найти хоть какой-то выход, хоть одну уцелевшую правду среди лжи и крови.

— Чёрт… — выдохнул он. — Чёрт, что же мне делать…

Он сидел, почти повалившись на лавку, плечи согнулись, ладони сдавили лицо так крепко, что побелели пальцы у глаз. Дыхание его к этому моменту стало ровнее, медленнее — грудная клетка ходила чуть слышно, уже без прежних резких вздохов. Но внутри — всё ещё трясло волнами: каждое воспоминание, каждый призрак из прошлого, братья — живые и мёртвые — поднимали в нём такую боль, будто ворошили застарелую рану, которую лучше бы не трогать. Он задержал руки на лице, потом медленно опустил, провёл ладонями по щекам, взъерошил волосы, шумно втянул воздух, словно собирался с силами.

И тут усталость ударила неожиданно, как если бы кто-то вырвал у него из-под ног половицы, резко погасил всю комнату, всю жизнь в ней. Он не почувствовал, как веки отяжелели, не заметил, как голова опустилась вперёд — просто исчез из настоящего, как вырубают свет.

Сон накрыл мгновенно, без всякого перехода, без полупрозрачного тумана или дрожащих теней. Оказался посреди Киева — но не того, который знал, не того, который строил, не того, в котором был князем. Это был чужой, выжженный двор, где каждый камень казался чернее и острее, чем в жизни. Княжий двор будто ссохся, потемнел, у него появились чужие, острые линии, словно всё тут выгорело изнутри и потом замерло в проклятой тишине.

Камни под ногами были липкие, чёрные — на них свежая кровь, густая, тёмная, не успевшая ни впитаться, ни высохнуть. От неё шёл острый, металлический запах, словно железо раскалилось, и этот едкий дух забивал лёгкие, крутил голову, мешал отдышаться. В воздухе стояла странная, неподвижная тяжесть — даже ветер тут был другим, сухим, каким-то неправильным.

Звук шагов отдавался эхом — пустым, как в склепе. Где-то в глубине двора мелькали тени, шептались приглушённые, неразличимые голоса. Свет был серым, болезненным, будто небо сожгли и не осталось ни солнца, ни ночи, ни прощения.

— Отец, — сказал кто-то сзади.

Он резко обернулся — по спине прошёл холод, будто задел за острый камень. Прямо рядом стоял Братислав — не мальчик, каким помнил его Владимир, а взрослый, высокий, широкоплечий, с тяжёлой осанкой, в которой не было ни мальчишеской неуклюжести, ни прежней мягкости. На лице — резкие черты, скула выдавалась упрямо, нос прямой, губы поджаты. Глаза смотрели прямо, с чуть заметным вызовом, в них сквозила та тяжёлая уверенность, какая бывает у тех, кто привык, что его слушаются — без лишних вопросов, без споров.

На нём — плотная, тёмная одежда, по которой видны были пятна: то ли грязь, то ли кровь. Волосы длиннее, чем у отца, откинуты назад, чуть лоснятся от сырости. Ладони большие, сильные, вены проступают даже на тыльной стороне. Он стоял прямо, твёрдо, будто сам был этим камнем двора, частью нового, чужого мира.

Владимир встретился с ним взглядом — в груди будто споткнулся о собственное сердце. Он открыл рот, хотел что-то сказать, обратиться к нему, по-отцовски или хотя бы по-человечески, но слова застряли в горле, не вышли, будто что-то плотное и острое перехватило голос изнутри. Воздух стал гуще, в горле сдавило, будто чья-то рука держит за шею, не давая ни вздохнуть, ни выговорить.

Братислав не отвёл глаз — смотрел внимательно, с холодной, взрослой решимостью, как смотрят на тех, кто больше не имеет права ни на вопросы, ни на объяснения. Между ними был только этот липкий, кровавый камень, да воздух, насыщенный чужой виной и невозможностью объяснить, что всё давно вышло из-под контроля.

— Отец, — повторил Братислав спокойнее. — Это… это всё нужно. Ты же знаешь.

— Что… что ты сделал?

Взгляд Братислава вдруг ушёл в сторону, тяжело, будто ему надоело смотреть в лицо прошлому. Владимир невольно последовал этим взглядом — и только тогда увидел то, что пряталось в тени у стены.

Там, на острых, запачканных кровью камнях, неестественно вытянувшись, лежало тело. Сначала не узнал — свет был скудный, черты смазаны, но стоило шагнуть ближе — сердце в груди сжалось ледяным кулаком.

Это был Мстислав. Младший, вечно беспокойный, смеющийся громко, по-щенячьи, будто мир создан для смеха, а не для страха. Сейчас он был неподвижен, чужой. Лицо чуть повернуто в сторону, волосы растрёпаны, как всегда после драки, щека прижата к камню, губы приоткрыты — словно вот-вот сорвётся новая шутка, но из горла не идёт ни звука.

Глаза распахнуты широко, невидящие, стеклянные. В них осталась тень удивления, будто он так и не понял, что случилось. Рот приоткрыт, губы посинели, на подбородке темнеет засохшая кровь. Кулаки сжаты, на костяшках — ссадины и грязь, будто до последнего отбивался, не хотел сдаваться.

Тело Мстислава, ещё недавно горячее, живое, теперь было всего лишь тяжёлой, молчаливой обузой на этих камнях. И откуда-то снизу, из разорванной рубахи, уже медленно тянулась густая, тёмная лужа крови. Воздух рядом был особенно тяжёлым — металлический, прелый, с примесью горя, которое нельзя высказать.

Владимир стоял, не смея ни подойти, ни отвернуться, и только чувствовал, как сердце опускается всё ниже, словно за этим телом он сам перестал быть живым.

— Это… — выдохнул он. — Это кто приказал?

— Я, — ответил Братислав слишком легко. — А кто должен был? Ты? Ты же всегда тянул.

Он сделал шаг — уверенный, хищный.

— Это трон, отец. Тут нет… нет вариантов. Или они — или я.

Слева, почти из-под стены, донёсся слабый, сдавленный стон — не крик, не зов, а такой, каким стонут, когда не хватает сил даже на боль. Звук будто прошёл сквозь толщу камня, резанул тишину, выдернул Владимира из оцепенения.