Чтение онлайн

— Ты понимаешь, что это война, а не игра в милость? — голос Владимира был глух, словно с трудом пробивался сквозь сжатую челюсть, сквозь злость и невыносимое напряжение последних дней.

— А ты понимаешь, что это шантаж? — она не отступила, глаза её были темнее обычного, в них плескался глухой упрёк, который она не позволяла себе раньше. — Ты ведь не просто сражаешься. Ты давишь их, как давят насекомых. Ты перекрыл воду, отрезал пищу… ты…

— Да! — голос его сорвался, неожиданно вспыхнул яростью. — Да, перекрыл! Потому что это работает! Потому что они слишком гордые, чтобы просто сдаться, а гордость ломается быстрее, чем кости!

Он с силой ткнул пальцем в сторону города, будто желая проткнуть его взглядом, растоптать на глазах.

— Там никто не выйдет, пока не будут стоять на коленях! Их дворяне прячутся за спинами собственных людей, держат их, как живые щиты, — так пусть погибают первыми! Мне их жалеть, что ли?

— Людей? — спросила она так тихо, что вопрос повис между ними тонкой и неразрешимой паузой.

Он замер, только на миг, будто осечка в механизме, потом снова поднял голос — уже хрипловато, жестко.

— Это не люди, — бросил он, холодно, отрывисто. — Это враги. Это та стена, что стоит между мной и тем, что мне нужно.

Палец его снова дернулся в сторону города — с раздражением, с нетерпением, как будто он видел там не крепостные башни, а запертую шкатулку с давно положенной для него наградой.

— Мне нужна Анна. Мне нужен этот договор. Мне нужна победа, слышишь? Только это и важно. Всё остальное — потом.

Она медленно покачала головой, не отрывая взгляда от его лица, где теперь читалось не только упрямство, но и отчаяние.

— Вижу, — произнесла Кира, и голос её стал чужим, будто отдалённым. — Всё, что тебе нужно — это ты сам. Твоя выгода, твоя победа.

Он шагнул к ней, резкий, почти угрожающий, лицо его пылало жаром и злостью, в каждом движении читалась готовность сорваться.

— Не говори так, — процедил он, губы побелели от сдерживаемого напряжения, а глаза сузились, будто любая её реплика ранила сильнее стрел. — Ты не знаешь, что здесь происходит.

— Знаю, — не дала договорить она, голос её был ровным, но за этим спокойствием чувствовалась усталость, как у человека, слишком много раз наступавшего на больной мозоль. — Я видела мальчика утром. Семнадцать лет, не больше. Его привезли сюда без ноги, он кричал: «Скажите князю, что я больше не могу». Ты знаешь, что ответил твой воевода?

Владимир молчал, но в этом молчании слышался скрежет зубов и глухая злость на всё вокруг.

— «Ничего, мальчишка, князь доволен», — произнесла Кира с горечью, будто во рту у неё застряла сталь.

Лицо его исказилось — на секунду будто съёжилось, стало чужим, недобрым.

— Воеводы… дураки, — выдохнул он, бросая слова будто камни в стену. — Они и понятия не имеют, что для меня важно, а что нет.

Он вдруг отошёл в сторону, сделал несколько быстрых шагов к морю, где шумела вода, потом так же резко вернулся, словно не находил себе места в этом мире тесных шатров и полутёмных надежд.

— Ты думаешь, мне это нравится? — бросил он через плечо, даже не оборачиваясь. — Думаешь, хочу сидеть здесь, под стенами, словно пёс, которого не пускают в дом? Всё это из-за них. Из-за этих греков и их проклятой хитрости. Они считают нас дикарями. И ничто не докажет им обратное, кроме того, что я войду в их город, сам, не прося ни разрешения, ни милости.

— А то, что в городе люди? — её голос прозвучал глухо, почти шёпотом.

Он резко махнул рукой, будто хотел отогнать не только эти слова, но и саму мысль.

— Люди… Люди везде. Мы тут — тоже люди, не камни. Мои падают рядом с тобой каждый день, и что? Мне уйти? Сказать Константинополю, что пожалел чужих, а своих нет? Ты вообще понимаешь, что тогда будет?

Она не ответила. Тишина между ними стояла натянуто, как струна.

— Меня высмеют, — сам продолжил он, теперь уже тише. — Скажут, что я слаб, что не достоин ни Анны, ни трона. Скажут, что я не умею брать своё, что боюсь даже взгляда с крепостной стены.

Он наклонился ближе, дыхание его было горячим, а взгляд — резким, как лезвие ножа.

— А я возьму, — выдохнул он, почти с шипением. — И Анну, и этот город, и их веру, всё возьму, всё для Руси.

— И для себя, — добавила она тихо, сдержанно, но взгляд её стал твёрже.

Владимир вздрогнул, будто от пощёчины, но не отступил, только подбородок его стал ещё упрямее.

— Да, — сказал он с неожиданной откровенностью, в голосе звучала глухая усталость, — и для себя. Я князь. Мне нельзя быть слабым. Мне нельзя…

Он оборвался, глядя куда-то ей за плечо, в пустоту, словно вдруг увидел там невыносимое воспоминание или предчувствие.

Кира медленно выдохнула, будто стараясь выпустить из себя всю эту боль, всю эту усталость, что прилипла к ней за долгие недели осады.

— Ты стал хуже, — произнесла она, голос её дрожал не от страха, а от тоски, осевшей за долгое время, с каждым новым утром, с каждой ночью в дыму. — Гораздо хуже, чем был тогда, в Киеве.

Он резко обернулся, плечи его вздрогнули, как будто слова эти задели живое.

— А ты стала мягче, — бросил он, и в глазах мелькнула обида, тусклая, не спрятанная. — Ты смотришь на войну, будто это рана, которую можно перевязать, залечить — и всё. А я смотрю на неё, как на стену: стоит на пути, мешает дышать. А если стену нельзя обойти — её ломают. Всё.

— Ты превращаешь людей в инструмент, — сказала она, глядя прямо, не моргая. — Свои, чужие, враги, союзники… всё для тебя — только средство.

Он усмехнулся, уголок губ дрогнул, в глазах промелькнула усталость, но и привычная, ядовитая твёрдость.

— Это называется власть, — произнёс он, и будто отрезал.

С дальнего конца лагеря раздался сухой, долгий звук рога — воздух затрещал, тревога перелилась в новые крики. Командиры бросились к баллистам, и кто-то закричал, что таран пробил наружный слой ворот.

Владимир резко дёрнулся вперёд, спина его напряглась, но он замедлил шаг, на мгновение задержался рядом с ней.

— Если не можешь смотреть — не смотри, — сказал он глухо. — Это война. Она не ждёт, пока привыкнешь. Не спрашивает, нравится тебе или нет.

— А тебе — нравится, — тихо ответила она, и голос её был твёрд, как сталь под налётом пепла.

Он отшатнулся, лицо его исказилось, будто она вонзила в него нож.

— Ты ничего не понимаешь, — выдохнул он. — Ничего.

В тот же миг Владимир развернулся, шагнул прочь — не оглянулся, не замедлил хода. Люди в лагере расступались перед князем, словно отступали перед пожаром, что несёт с собой не свет, а гибель. Кира осталась стоять на месте — среди копоти и криков, в воздухе, тяжёлом от дыма и страха. Сердце сжало тревогой, грудь стало стягивать, будто туго обмотали верёвкой.