Чтение онлайн

Евнух попытался ответить, но Владимир выступил вперёд.

— Царевна Анна, — произнёс он, голос не дрогнул, но в этой твёрдости угадывалась усталость, накопленная за долгие недели. — Добро пожаловать.

Анна подняла на него взгляд — в этом взгляде не прятался страх, он лежал на поверхности, живой и острый, но поверх страха медленно проступал тонкий, почти вызывающий налёт гордости, упрямства, которое веками вбивалось в кровь её рода.

— Моя поездка… была против воли, — сказала она, тщательно подбирая слова, будто каждое отзывалось уколом в сердце. Славянский звучал на её губах вязко, непривычно, но Анна не торопилась — каждое слово было выстрадано. — Я этого… не желала.

Владимир выдохнул, на секунду опустив глаза, потом поднял голову, смотря ей прямо в лицо.

— Я тоже многого не желал, — ответил он просто. — Но мы оба здесь.

Анна еще сильнее побледнела, губы стали совсем тонкими. Ветер трепал её плащ, бросая полы в грязь, в её лице появилось что-то от сломанной куклы, которую пытаются держать прямо.

— Я прибыла не по своему выбору, — сказала она, будто отрывая от себя каждое слово. — Не как… супруга. Не как союзница.

— А как залог, — произнёс Владимир спокойно, даже равнодушно. — Пока так.

Варяги, стоявшие стеной на пристани, переглянулись — в их взглядах скользнула странная смесь жалости, усталости, равнодушия. Один из них, высокий и седой, прошептал почти неслышно:

— Господи… так и скажи ей — пленница.

Рядом кто-то тихо фыркнул, отводя взгляд.

— Она и так поняла, не маленькая.

Анна услышала — губы дрогнули, будто ей дали пощёчину, пальцы стиснулись на краю тяжёлого плаща так, что костяшки побелели. В глазах метнулась боль, в которой, как в зеркале, отражались пылающие стены, глухой, мятежный берег и тот, кто теперь был не мужем, не союзником, а стражем у новых ворот её жизни.

— Я — порфирородная, — сказала Анна, и голос её вдруг дрогнул, оборвался, будто вместе со словами выскользнула вся оставшаяся гордость. — Меня не имеют права…

— Имеют, — перебил её Владимир, мягко, даже почти доброжелательно, но за этой мягкостью чувствовалась сталь. — Когда город пал. Когда вы ступили на этот берег под моей охраной. Когда вы согласились.

— Я не соглашалась! — вскрикнула она, теперь в голосе звенела тонкая сталь, обострённая страхом.

— Ваши братья согласились за вас, — сказал он спокойно, и взгляд его стал тяжёлым, как осеннее небо перед дождём.

Анна резко умолкла, лицо её стало стеклянным, пустым, будто она спрятала всё живое за тонкой хрупкой маской. Так смотрят люди, которым нужно выдержать, не закричать при всех, не позволить чужим увидеть, как разлетается на осколки гордость.

Из тени у складов вышла Кира — не торопливо, шаг за шагом, будто двигаясь сквозь вязкий воздух. Она остановилась в нескольких шагах, ни слова не сказав, но взгляд был внимательным, тяжёлым, в нём отражались сразу две войны — одна вокруг, другая внутри.

Анна заметила её сразу. На мгновение будто всё вокруг исчезло: ладья, копья, варяги, сам князь. Анна застыла, дыхание стало едва слышным — она смотрела на Киру, как на призрак, как на нечто невозможное, неуместное в этом новом, перевёрнутом мире.

— Кто она? — спросила Анна тихо, но в голосе её вдруг появилась острота, будто тонкая игла, опасная, несмотря на усталость. — Это… жена? Первая?

Владимир скользнул по Кире взглядом — коротко, без слов, но в этом взгляде мелькнуло нечто сложное, неуловимое.

— Это княгиня, — сказал он сдержанно. — Мать моего первенца.

Анна свела брови, в лице её проступила злость, уязвлённая гордость, граничащая с отчаянием.

— Значит… я буду… что? Второй? Третьей? — спросила она, голос дрогнул, но она тут же вскинула подбородок, вытянулась, будто надеялась стать выше и сильнее от одной только гордости. — Это невозможно. Это унижение порфиры.

— Вам придётся привыкнуть, — отрезал Владимир, в голосе его зазвенела ледяная холодность. — На Руси так принято.

Анна отступила на шаг, губы задрожали, она резко выдохнула и уже на греческом, едва слышно, но зло бросила:

— Но мы не на твоей Руси, мы в Корсуни. Во мне течёт кровь ромеев, а не… варваров.

Кира сделала шаг вперёд, взгляд её был прямым и жёстким — в нём не было ни злобы, ни страха.

— Этого сейчас лучше не говорить, — произнесла она негромко, но с такой уверенностью, будто говорила не женщине, а целой империи.

Анна резко повернулась к ней, изогнула брови, в её лице заиграла смесь негодования и презрения:

— Ты… кто? Ты вообще… смеешь со мной…

Кира встретила её взгляд спокойно, не опуская глаз, не отступая ни на шаг. Между женщинами повисла невидимая, но осязаемая напряжённость — словно и пепел, и гордость, и боль всех последних дней вдруг сошлись в этой короткой фразе, в этой неподвижной тени на пристани.

— Я смею, — произнесла Кира спокойно, ни разу не дрогнув. — Потому что знаю, как они реагируют на слово "варвар".

За её спиной дружина зашевелилась, словно дуновение ветра прокатилось по рядам. Варяги нахмурились, кто-то крепче сжал рукоять меча, у другого дрогнула челюсть. В этой молчаливой стене ощущалась угроза, плотная и тяжелая, как утренний туман.

Анна побелела окончательно, вся сжалась — пальцы вцепились в плащ, губы стали тонкой полоской. Она посмотрела на Киру, потом — на Владимира, в глазах появилось не то раскаяние, не то страх.

— Я не… я не хотела… — прошептала она, едва слышно, будто боялась, что слова могут снова обернуться против неё.

— Хотели или нет — здесь не имеет значения, — сказала Кира жёстко, сдержанно. — В этих местах слова стоят дорого.

Владимир повернулся к Кире, во взгляде — резкая усталость, почти досада:

— Хватит.

Она опустила глаза, позволив себе этот миг слабости. Лицо стало закрытым, движение — тихим, смиренным, но внутри всё равно бушевал свой собственный огонь.

Анна переводила взгляд с Киры на князя, словно пыталась разглядеть, что между ними: страх? ревность? связь? Её губы дрожали, она едва заставила себя выговорить:

— Она… — Анна сглотнула, с трудом. — Она боится меня?

— Нет, — ответил Владимир, не раздумывая. — Она боится того, что будет потом.

Кира, по-прежнему не поднимая глаз, выговорила медленно, каждое слово словно отрезая: