Чтение онлайн

— Наша княгиня — это наше дело, — упрямо бросил Эйнар, глядя ей в лицо. — Мы не рабы. Мы — варяги, поняла? Мы ещё к его отцу ходили, не такого видали.

Он ткнул большим пальцем за спину, будто указывал не только на прошлое, но и на то, что за его плечами стоит целая жизнь.

— Мы знаем, как бывает, когда князь голову теряет, — медленно добавил он. — И видели, как первыми гибнут те, кто ближе всех.

Кира вдруг выдохнула глубоко, легко, словно впервые за день позволила себе дышать не только для других, но и для себя. Она посмотрела на них: на их шрамы, на упрямые взгляды, на усталые, но честные лица. В каждом из них чувствовалась не только сила, но и осторожная забота, как у людей, много раз бывших на войне и слишком хорошо знающих цену храбрости — и храбрости, и страха.

— Спасибо, — едва слышно сказала она, будто боялась, что слова, сказанные вслух, разбудят что-то лишнее. — Но не вмешивайтесь. Прошу вас. Это… не то, где ваша сила поможет.

Тёмнобородый чуть наклонил голову, его глаза стали серьёзнее, чем обычно — ни капли насмешки, только тревога, вбитая годами службы и битв.

— А ты сама сможешь? — спросил он негромко, будто держал в руках что-то хрупкое.

Она не ответила — только опустила взгляд, в этот момент кажется, что тени от костра легли на её лицо ещё глубже.

Внезапно по лагерю снова перекатился глухой удар тарана. Ткань шатра дрогнула, варяги вздрогнули плечами, кто-то невольно потянулся к мечу, будто за стенкой, а не на скамье.

Кира подняла глаза на звук, вгляделась в просвет полога, туда, где клубился сизый дым, где вдали чернели городские стены, такие далёкие и близкие одновременно.

Эйнар пробормотал с той простотой, что бывает у людей, давно лишённых иллюзий:

— Если князь возьмёт город… он станет хуже. Мы это видим, понимаем. А ты? Готова к этому?

Она медленно посмотрела на окровавленную тряпицу в руке, будто искала там ответ, будто кровь на ткани — это и есть её судьба, то, что невозможно смыть или переиграть.

«Нет, — отозвалось в ней, тихо, безропотно. — Нет, не готова. Но выбора нет. Никогда не было».

И в этот странный вечер, впервые за долгие недели, она почувствовала рядом не только боль, не только одиночество — но и то, как невидимая, скупая, грубая поддержка лежит у неё за спиной. Хоть на миг — но почувствовала.

Стена поддавалась долго, неохотно — вначале едва слышно треснула, как тонкая кость в ледяную ночь, потом пошла рябью по камню, осыпаясь вниз тяжёлой, ломкой крошкой. Пыль заволокла всё вокруг, дым тянулся сплошной тучей, пока наконец пролом не осел внутрь, рассыпавшись с оглушительным ревом, увлекая за собой всё — и грязный воздух, и крики, и тоску долгой осады.

У самого края, почти у самого тарана, стоял Владимир. Он вперился взглядом туда, где только что была стена, и теперь зияла грубая, неопрятная дыра, вся в пыли, в хаосе обломков. Дым щипал глаза до слёз, ветер с реки лизал лицо солёными губами, и этот ветер пах железом, потом и пеплом. Кругом сновали варяги, кричали друг другу, но он не различал слов — всё слилось в один низкий, глухой гул, будто внутри черепа гремело забытое море.

— Князь! — из сумрака вынырнул воевода, весь в копоти, щеки его были чёрными, как уголь. — Стена ушла! Можно входить!

— Ведите. Быстро, — отозвался Владимир. Голос его был хриплым, чужим, словно он всю ночь не кричал, а глотал горячий дым.

Воевода кивнул, широким жестом повёл копьём к пролому.

— Варяги впереди! Русичи за ними! Не зевать, пока они… ну…

— Пока они живы, — глухо подхватил Владимир, даже не глядя на собеседника.

Воевода коротко взглянул на него из-под закопчённых бровей.

— Да… пока живы.

Пролом гудел — будто город сам простонал, вздрогнул, но не сдался. За пеленой пыли мелькали жёлтые и красные пятна — факелы, вспышки пламени, огонь в чёрных окнах. Крики рвались наружу не триумфом, а срывом — испуганные, рваные, похожие на крик животного, которого загнали в угол.

Владимир посмотрел на варягов, что столпились рядом: измождённые, в грязных доспехах, с потемневшими лицами, но — живые, упрямые.

— Готовы? — спросил он, голос будто прокатывался по булыжникам, низкий, тяжёлый.

— Готовы, князь, — отозвался Эйнар, тот самый, что ещё вчера стонал под рукой Киры. Сейчас он держал копьё так крепко, что костяшки побелели, а пот с шеи стекал прямо в воротник.

— Ну пошли, — бросил Владимир, не оглядываясь. — Решили — идём до конца.

Он шагнул первым в пыль, в тесноту пролома, где каждый вдох жёг горло. Пыль оседала на волосы, на брови, липла к губам. Под ногами сыпались мелкие камни, отдавало жаром и гарью, отовсюду пахло ржавчиной и горячим, ломким камнем. Позади надвигался глухой, уверенный топот сапог, команды срывались на лай, звон металла отдавался в сердце.

Проход оказался тесным, едва ли не касаясь плечами развороченных стен. Когда они выбрались на внутреннюю улицу, прямо справа рухнул горящий дом, с оглушительным треском, что пронзил уши, как раскалённая спица. Варяги инстинктивно отшатнулись, пригибаясь — и на миг стало темно от пыли и золы.

— Чёртова жаровня… — выдохнул Эйнар сквозь зубы, втягивая в лёгкие горячий дым. — Они что, сами свой город подожгли?

— Или ветер, — хрипло откликнулся кто-то сзади, кашляя. — Тут всё высохло до трухи.

Владимир провёл взглядом по засыпанной улице. Люди метались между рухнувшими балками, кто-то пытался вытащить детей из-под завалов, по дворам сновали фигуры — не бойцы, не защитники, а просто испуганные, оборванные жители, потерявшие свой дом за одну вспышку. Дым был такой густой, что им можно было захлебнуться — он ел глаза, резал горло, ложился на плечи, будто мешок.

Один из киевских дружинников подошёл ближе, лицо его было почти чёрным от копоти, в глазах стоял растерянный блеск.

— Князь, — хрипло проговорил он, растирая переносицу, — тут… они не воюют. Бегут. Кричат, что сдаются.

Слова эти прозвучали в тишине странно — не было в них ни радости, ни гордости, будто что-то важное вдруг рассыпалось.

— Приказываешь… что делать? — спросил дружинник, глядя в пол.

Владимир медленно протянул ладонь к стене ближайшего дома, почувствовал под пальцами горячий, будто живой, камень.

«Сдаются» — это не была победа, не было триумфа в этом слове, только усталость, тяжесть долгой необходимости.