Чтение онлайн

«Он уже там, — мелькнула у неё мысль. — На той стороне».

И впервые за всё время она остро почувствовала: не знает, сможет ли вернуть его обратно.

К вечеру шатёр лекаря будто осел — стены потемнели, полог тянулся вниз, тяжелел от усталости и старых, застывших запахов. Снаружи гул и тревога лагеря уже казались далекими: здесь царила другая тишина, густая, словно пролитое молоко, пропитанная усталостью, потом и медленным дыханием тех, кто остался в живых. Только огонь в жаровне изредка вспыхивал, бросая неровные отсветы на лавки, где лежали варяги, — укрытые шкурами, чужие и свои одновременно, сливаясь в одно тяжёлое человеческое тело.

На лавке ближе к жаровне Кира склонялась над плечом высокого варяга — у него были светлые, спутанные волосы и длинные усы, а на лице читалась та выносливость, что бывает у людей, привыкших не жаловаться. Целый день он терпел без звука, упрямо сжимал зубы, будто стыдясь собственной боли. Теперь, когда она прижала тряпку к ране, лицо его всё-таки чуть повело, уголок губ дрогнул — мимолётная слабость, и тут же вновь сдержанность.

— Потерпи, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от раны. — Гной вышел не весь, придётся ещё.

Он хмыкнул, уголком глаза следя за ней, в его взгляде вспыхнула почти мальчишеская хитринка.

— Уж больно жестокая ты, княгиня, — проговорил он на чужом, ломком словенском, и в каждом слове чувствовалась тяжесть чужого края. — Я думал, так только наш старший лекарь умеет ковырять.

— Это не ковыряние, — отозвалась она, мягко, но твёрдо, не давая себе ни усталости, ни жалости. — Это для того, чтобы ты выжил.

— Жить… — медленно повторил варяг, будто слово само было для него странным, невкусным, не своим. — Ну, если жить — тогда другое дело.

Уголки губ Киры дрогнули, почти улыбка — мгновение, и снова строгость, вновь движение руки: промыть, обернуть чистой тканью, прижать ладонью. Варяг шумно выдохнул, будто только теперь позволил себе признать боль.

С соседней лавки рыжебородый, грузный, будто весь сложен из земли и костей, повернулся на локоть, зацепив взглядом Кирy.

— Эй, Эйнар, не ной, — раздался с соседней лавки насмешливый голос, тёплый, будто костёр в холодную ночь. — Она хоть аккуратно делает. Наш Торвалд бы тебе всю руку отпилил, чтобы не мучиться.

— Он мне и так хотел отпилить, — буркнул Эйнар, насупившись, но в глазах мелькнула ирония. — Только я — не дерево.

Несколько варягов негромко усмехнулись, каждый на свой лад: кто-то протяжно, кто-то коротко, а кто и вовсе беззвучно, только губы дрогнули. Это был странный, почти забытый звук — живой, тёплый, не отсюда, не из этого тяжёлого шатра, где даже дыхание казалось чужим.

Кира молча перешла к следующему раненому. На лавке лежал крепкий мужчина с толстой повязкой на ноге, борода у него была чёрная, густая, в ней застряли соломинки, а глаза смотрели прямо, внимательно, будто пытались понять больше, чем она говорила.

— Княгиня, — негромко произнёс он, выбирая слова, как ступени во тьме. — А ты… сама-то как держишься?

Она замерла, пальцы на миг остановились, сжались сильнее, чем надо. Внутри что-то дрогнуло, но на лице не отразилось ничего.

— Я лечу вас, — отозвалась женщина ровно, но чуть глухо, будто стараясь отделить себя от разговора. — Этого достаточно.

Он покачал головой, движение было тяжёлым, будто борода оттягивала подбородок.

— Не про то… Мы все знаем, — он замялся, слова дались с трудом, — ну, слышали. Князь… сейчас тяжёлый. Сильный — никто не спорит, — но тяжёлый. Он такой ко всем, не только к тебе.

С дальней лавки хмыкнул кто-то другой, и в его голосе прозвучала усмешка без злости:

— К нам он вообще не человек. Бегает, как чёрт, кричит, стены считает. Всё говорит: «ещё три дня — и город падёт». А мы лежим. Считаем швы да дыры в шкурах.

Молодой варяг, со шрамом на щеке, приподнялся на локтях, зацепив взглядом Кирy. Лицо его было упрямым, но в голосе звучала усталость, знакомая ей до боли.

— Он гонит нас, будто мы железные. А мы… не железные. Мы… люди.

В шатре повисла тишина — не тяжёлая, нет, а живая, внимательная. В этих простых словах вдруг открылось всё, что было не высказано за долгие месяцы: боль, усталость, страх, неуверенность. Кира глубоко вдохнула, будто старалась вытолкнуть из груди этот комок.

— Он делает то, что считает нужным, — сказала она тихо, глядя на свои руки, чтобы не встретиться глазами с варягами.

— Знаем, — пробормотал рыжебородый, лицо его стало задумчивым. — Но видно, что тебе рядом с ним тяжело.

Он бросил взгляд в сторону выхода, будто ожидал, что сейчас войдёт кто-то чужой, кто-то, кто снова принесёт в этот шатёр запах пороха, тревогу и весть о наступающей ночи.

— Ты будто всё время… как на краю сидишь, — прозвучало откуда-то сбоку, голос старого рыжебородого был негромким, но в этой простоте чувствовалось что-то тревожное.

Эйнар поднял голову, чуть прищурился, словно приглядываясь к Кире сквозь полумрак и дым.

— Мы это видим, — упрямо сказал он. — Думаешь, мы глупые? Или слепые, что ли?

— Я вас лечу, а не жаловаться пришла, — ответила она резко, но в голосе прорезалась усталость, тяжёлая, вязкая, как остывающий воск.

— А мы — не жалобы слушать, — не отставал тёмнобородый, его голос был твёрд и спокоен, будто он говорил не первый раз такие слова. — Просто… мы знаем князей. По разным шатрам ходили, не первый год на свете. И видели, как меняются они. Как становятся другими.

Он замолчал, глядя куда-то в жаровню, где мерцал неровный огонь.

— И как ломают тех, кто рядом, — тихо добавил он, едва слышно.

В шатре сгустилась тишина — плотная, настороженная, будто само пространство стало теснее.

Кира не ответила. Она потянулась к тазу с водой, чтобы сменить тряпицу, но пальцы вдруг дрогнули — короткая слабость, которую заметить мог только тот, кто давно смотрит в её сторону.

Молодой варяг, тот самый со шрамом на щеке, поднял глаза и негромко сказал:

— Если он тебе боль причиняет… ты только скажи нам.

Варяги вокруг шевельнулись: кто-то сел выше, другой отложил руку на колено, плечи расправились, взгляды заострились.

— Мы за тебя станем, — прозвучало хрипло, но твёрдо. — Мы… ну… мы тебя уважаем, княгиня.

Она замерла с мокрой тряпицей в руке, вдруг почувствовав, как странно дрожит воздух — будто от невыговоренной просьбы, от чего-то большого, что не помещалось ни в словах, ни в тесном шатре.

— Это не ваше дело, — вымолвила Кира, и голос её стал тише, чем хотелось бы.