Чтение онлайн

— Мир… всё равно… вернёт… — прошептал он.

Владимир отвернулся.

— Дальше по домам, — сказал он дружине. — Кто бежит — ловить. Кто прячется — вытаскивать. Закон один.

— Поняли! — откликнулось сразу несколько голосов.

Путята подошёл ближе.

— Княже… — он понизил голос. — Дальше что? У нас ещё два села неподалёку. Убегут туда.

— Догоним, — сказал Владимир. — Сегодня.

— К ночи устанут люди, — заметил Лют.

— Мы тоже устаём, — бросил Владимир. — Но всё равно идём.

Путята кивнул.

— Понял.

Микула стоял рядом и тяжело дышал.

— Княже… — выдохнул он. — А сколько так ещё будет?

Владимир посмотрел на горящий дом, на дымящиеся брёвна, на мужчину, который лежал неподвижно в грязи.

— Пока надо, — тихо сказал он.

Микула сжал губы.

— Ты же сам уже не различаешь… кто враг, кто нет.

— Я различаю, — сказал Владимир. — Враги те, кто стоит на пути. Остальные пусть живут.

— Так все стоят, — пробормотал Микула. — Уже все.

Владимир не ответил. Только оглянулся на Ростов — пламя, дым, крики, бегущие тени.

«Опять. И дальше будет так же. Пока всё не сгорит».

Он поднял меч.

— Двигаться! — крикнул он. — Вторая улица, потом к северной стене. Пока свет есть — работаем.

И они двинулись дальше, не оборачиваясь — шагали по горящему городу, где улицы были исчерчены углём и пеплом, где над крышами тянулся тяжёлый, вязкий дым, а в окнах метались отражения пламени. Каждый шаг отдавался глухим эхом по мостовой, по разбитым дворам, по мерзлой жиже, что липла к сапогам. Для князя этот путь давно перестал быть чужим: он шёл по нему, как по своей хате, узнавая по запаху сгоревшую древесину, по гулу голосов — нарастающую тишину, по хрусту досок — недавние костры и недавние страхи.

Рутина пропитала каждое движение: поднятый меч, глухой окрик, взгляды, в которых уже не было ни вопроса, ни ответа. Всё здесь становилось привычным — даже крики, даже эта тупая, жгучая усталость в теле, даже чужая кровь, капающая с ладони, будто это дождь весной. Насилие стало ритмом — не вспышкой, не случайностью, а тягучей основой жизни, вроде холода, вроде ветра, который никогда не кончается.

Ещё один день — и снова то же самое. Ещё один город, ещё один обвал надежд, ещё несколько лиц, которые сгорят в памяти так же, как дома сгорали у них на глазах. Никто уже не пытался остановиться, перевести дух, спросить себя, зачем всё это, — слова застревали где-то в дыму, глохли в общей тишине, вытеснялись шумом и гарью.

И никто не помнил, ради чего. Только шли вперёд — как идут по уторенной тропе, не зная, куда она ведёт, и не веря, что когда-нибудь это закончится.

Под Муромом стояла сплошная серость — она лежала в небе тяжёлым, низким сводом, тянулась по земле грязными разводами и поселилась в людях, въевшись в лица, в голоса, в сами движения. Дым висел низко, плотным слоем, не рассеивался и не поднимался вверх, будто и он выдохся, утратил желание куда-то уходить. Он ползал между строениями, цеплялся за частокол, пропитывал одежду. Сырые брёвна ограды поблёскивали инеем, холодным, стеклянным, а снег под ногами давно перестал быть белым — он мешался с золой, с грязью, с чёрными следами сапог, превращаясь в бесформенную серую массу.

Время здесь тянулось вязко и однообразно. Дни шли один за другим, не отличаясь ни светом, ни звуком, ни ощущениями. Утро мало чем отличалось от вечера, а вечер — от ночи. Никто уже не мог сказать наверняка, какой нынче месяц: зима ли ещё держится или весна давно должна была прийти. Календарь исчез, растворился в дыме и усталости.

Дружинники сидели у костра, сбившись плотнее друг к другу. Огонь горел неровно, шипел, выбрасывая редкие искры. Люди кашляли — глухо, надсадно, не прикрывая рта, будто не видели в этом смысла. Ножи с сухим скрежетом чиркали по деревяшкам: кто-то машинально строгал щепу, не глядя, кто-то водил лезвием туда-сюда, словно проверяя, жив ли ещё металл. Один точил топор, медленно, с усилием, каждый раз задерживая дыхание. Другой просто смотрел в огонь, не моргая, с пустым, неподвижным лицом, как будто пытался разглядеть там что-то, давно потерянное.

Владимир стоял чуть поодаль, опираясь ладонью на колоду. Дерево было холодным, влажным, шероховатым, и эта опора казалась ему сейчас почти необходимой. Веки налились тяжестью, взгляд потускнел, плечи опустились, словно под невидимым грузом. Лицо его осунулось, черты стали резче. Он давно не спал как следует — сон приходил урывками, рвался, исчезал при первом шорохе, и усталость оседала в теле медленно, но неотвратимо, делая каждое движение чуть более тяжёлым, чем вчера.

— Княже, — подошёл Лют, снимая шапку. — Опять ночью стрелы летели. Три человека задело. Один, кажется… ну…

— Умер? — спросил Владимир так буднично, словно уточнял про пропавшую лошадь.

— Угу. Микита. Малый совсем был.

— Понятно.

Лют постоял и замялся.

— Говорят… в городе еды почти нет. Держатся на рыбе какой-то сушёной. И воде из проруби.

— Пусть держатся, — сказал Владимир. — Нам некуда торопиться.

— Княже… — Лют понизил голос. — Люди мрут. Мы сами скоро… если так тянуть.

— Мы тоже едим, — сухо ответил Владимир.

— Да едим-то едим, но… ты же видишь. Люди сдуваются. Микула еле ходит, Путята кашляет…

— Все кашляют, — перебил Владимир. — Это зима.

— Да дело не в зиме, — упрямо сказал Лют. — Дело в том, что мы здесь уже… сколько? Месяц? Больше?

— Три, — сказал Владимир, и Лют моргнул.

— Три? Ты серьёзно? Я думал…

Он потер лоб.

— Может, я счёт потерял…

— Потерял, — сказал Владимир. — Все потеряли.

Сзади подошёл Микула, прихрамывая. Лицо землистого цвета, под глазами тени.

— Княже, — выдохнул он. — Люди спрашивают… ну… доколе. Они же знают, что ты скажешь, но всё равно спрашивают.

— А что я скажу? — Владимир поднял взгляд.

— Скажешь — стоять. И они стоят. Но… — Микула развёл руками. — Они просто… как будто пустые стали.

Владимир нахмурился.

— А ты хочешь что? Штурм? Самый крепкий город здесь. Пол-отряда положим. Или хочешь уйти? Пусть они скажут всем вокруг, что отбили нас?

— Я не хочу ничего, княже, — устало сказал Микула. — Я просто говорю, что люди умирают. Без толку.

— Не без толку, — выдохнул Владимир. — Ничего не бывает без толку.

— Слушай… — Лют шагнул ближе, — я скажу тебе прямо. Ты стал другой. Дерёшься уже не за землю и не за дань. Ты дерёшься, будто тебе надо… чтобы всё кругом горело.

Владимир медленно повернул голову.

— Ты сейчас что сказал?

— Я сказал, что ты… — Лют сглотнул, — будто жаждешь войны. Как будто ищешь её.

— Война сама приходит, — сказал Владимир. — Я её не ищу.

— Это мы приходим, — буркнул Микула. — Уже третий год ходим. Вся земля вскипает.

— И должна, — бросил Владимир. — Земля должна вскипеть, чтобы очиститься.