Фармбизнес. Правдивая история о российских предпринимателях
Шрифт:
Буклет, рассчитанный на поставщиков, был напечатан на двух языках (много международных компаний еще не имели тогда представительств в России, а даже если имели, то во главе стояло много экспатов, не говорящих по-русски). В этом буклете чуть ли не половина страниц была посвящена положительным отзывам о нашей фирме разных солидных людей, причем приводились их фотографии и полное название должности. Там присутствовали, например, отзыв главы администрации московского района Бутово, где у нас была аптека (я об этом подробно расскажу дальше), отзыв Е. Тельновой, которая впоследствии заняла очень видное место в системе Минздрава всей России, а тогда была Председателем фармкомитета Москвы, отзывы нескольких глав представительств международных компаний, с которыми у Виталия и Валентина были наилучшие отношения. В конце приводились выдержки из исследований нашего Аналитического центра с красивыми графиками.
Видно, что Виталий и Валентин изо всех сил старались создать у читателей буклета впечатление, что «Фармапомощь» – очень респектабельная фирма (хоть ей всего 5 лет от роду и то с натяжкой), известная многим уважаемым людям, в которой умеют говорить по-английски и развивают научные подходы к бизнесу.
Интересно, что эти буклеты мы печатали огромными тиражами, чуть ли не по 10 тысяч штук, и рассылали по всей стране. Теперь так уже не делают. Сейчас главный способ презентации компании – хороший и содержательный сайт в Интернете. Но тогда Интернетом в России пользовалось совсем немного людей, а среди наших клиентов не пользовался практически никто. Активно развивать свой сайт мы начали значительно позже, уже в нашей второй компании, когда это стало иметь прямой смысл в связи со значительным ростом количества интернет-пользователей в нашей стране.
В то время был популярен еще один способ себя рекламировать – участие в специализированных выставках. На этих выставках собирался весь рынок – это было место, где существовала возможность быстро организовать встречи с большим количеством поставщиков и клиентов и подписать сразу довольно много контрактов. В первых таких выставках мы активно участвовали. За это у нас отвечала моя тетка Евгения Николаевна, которая тогда, как мне кажется, еще продолжала числиться у себя в научном институте, но фактически уже очень много времени тратила на исполнение различных наших поручений. Вот ее рассказ:
«Первая выставка
К первой Фармацевтической выставке “Аптека-94” готовились трепетно. Выбран размер и местоположение стенда в Манеже. Оплачен договор о монтаже и аренда мебели (вешалка, полки, стол, стулья, стеклянные стеллажи). Поразила стоимость аренды стола и стульев – в магазине они стоили дешевле! Заранее готовились выставочный прайс-лист и настенные плакаты. Оформлять стенд и представлять на нем «Фармапомошь» было поручено мне (Е. Н.) и моей помощнице Инне.
Накануне выставки два вечера паковались коробки с отобранными медикаментами и печатались указатели фармпроизводителей и групп лекарств. Но тут случилось нечто ужасное, связанное с непревзойденной способностью С. М. бесконечно указывать пальцем на самое слабое место. Итак, за сутки до открытия выставки С. М. приходит вечером на фирму, чтобы оценить степень нашей подготовленности. В компьютерной комнате, где лежали теплые стопки переплетенных выставочных прайс-листов, послышался гневный голос С. М.: “Кто отвечал за текст прайс-листа?” Поручает вызвать из дома несчастного, расшить весь тираж, заменить один лист и снова переплести. И все это к утру! Что же произошло? Оказывается, пробегая по диагонали перечни лекарств, он обомлел, увидев, что в названии лекарства галоперидол пропущена буква “и”.
Наш стенд нам позволили вымыть и протереть до блеска вечером перед открытием выставки, а рано утром расставить лекарства с таблетками и повесить плакаты, искусственные цветы. За час до открытия нам привезли чай, кофе, посуду, закуски к коньяку, серебряные стаканчики к нему же (из запасов Е. Н.), которые в день закрытия утерялись! И самое волнительное – упаковки с переделанными прайс-листами. Выглядели мы хорошо. Стенд посетили и Апазов, и мадам Тельнова. (Великие люди на фармрынке. Апазов – бывший глава аптечного дела всего СССР, С Е. Тельновой мы еще встретимся в моем рассказе. – В. П.) Заведующие аптеками заходили побеседовать с нашим начальством. Мы сгорали от энтузиазма. “Все смешалось в доме Облонских”, – смеясь, заметила Инна.
Е. Н., в миру кандидат физматнаук и академик Нью-Йоркской Академии наук, не комплексуя, заваривала чай-кофе, подносила угощения гостям-аптекаршам, мыла и вытирала посуду и любезно отвечала на вопросы посетителей. Особенно трогательно вели себя бабушки, которые выпрашивали фирменные пакетики и одну таблеточку от приступа “хронической” болезни.
Рядом с нами, на смежном стенде расположилась наша дочерняя фирма, продававшая медтехнику. Там работали молодые джентльмены, и это соседство хорошо дополняло наш стенд “Фармапомощь”. Свои железки они обвили живой и искусственной зеленью. Часть стойки занимал аквариум с живописными растениями. В последний день выставки, где-то в полдень, слышу: “Женя, у нас беда!” Отзываюсь, что сейчас приду. “Но что случилось?” – “У нас исчезла Агафья!” Знаю, что женщины у них не работали. Захожу и вижу расстроенных молодых людей, безнадежно бороздящих сачком дно аквариума.
– Нашу малютку, плавающую черепашку Агафью украли!!! Она же погибнет!!
Однако территория выставки катастрофически пустела, все паковались и уезжали. Прощай, Агафья!
Первый опыт выставки был удачным. Мы собрали у посетителей стенда анкеты, которые дали пищу для анализа и планирования дальнейшей работы с аптеками».
Замечу, что со временем выставки становились все менее и менее популярны, потому что все участники рынка перезнакомились между собой, заключили долгосрочные контракты и уже не было необходимости собираться на такие общие мероприятия. Лет через пять мы перестали участвовать в выставках.
Возвращаясь к нашему рекламному отделу, должна сказать, что нам пришлось поменять огромное количество рекламщиков, пока к нам не попал этот самый Максим. Он действительно довольно хорошо понимал, что нам нужно, и вдобавок умел изложить наши общие рассуждения о бизнесе и рынке в коротком доходчивом рекламном тексте. В прошлом он, кажется, работал журналистом, но на предыдущей работе ему плохо платили, и он ушел к нам. Максим умел писать тексты, в том числе рекламные. Это, с моей точки зрения, гораздо труднее, чем писать, например, пространные воспоминания, как сейчас это делаю я. Текст должен быть коротким, ясным и очень запоминающимся – в этом главная трудность. Каждое слово важно, и не должно быть ни одного лишнего, потому что место для текста – платное и очень дорогое.
Мы с Максимом постоянно обсуждали наши рекламные тексты, часто ругались и не сходились во мнениях. Обычно наши разногласия были связаны с тем, что я считала «излишними стилистическими красотами в тексте». У меня склонность к более сухому стилю, – видимо, сказывается мое прошлое в роли научного работника и опыт написания научных статей. Поэтому я всегда старалась вычеркнуть в текстах Максима все, как мне казалось, излишне цветистые обороты, а он решительно сопротивлялся. Я злилась и говорила: «Вот же, черт возьми, имей после этого дело с творческим человеком!» А он злобно возражал: «В первый раз слышу, что “творческий человек” – это ругательство!» Однако сейчас я хорошо понимаю, что текстрайтер лучше его нам не попадался никогда.
При этом он довольно успешно выполнял и остальные функции, начиная с создания распроклятой «сувенирки» и заканчивая оформлением стендов на нескольких выставках, в которых мы участвовали. Кроме того, он действительно стал нашим семейным приятелем, я с ним много раз обсуждала личные проблемы, например будущую профессию моей старшей дочери Алены.
У моей дочери с детства были неплохие способности к рисованию, лепке, в общем, к так называемым «изящным искусствам». А Максим считал себя, так сказать, тоже причастным к этому миру – все-таки бывший журналист, текстрайтер. У него в семье тоже были, как выяснилось, журналисты и писатели, и дружбу он водил с какими-то художниками и т. д. И он очень сильно нажимал на меня, настаивая, чтобы я «не зарывала талант ребенка в землю» и дала ей возможность сначала учиться живописи, а потом, возможно, получить соответствующую профессию. Так сильно на меня в отношении моих детей не давил никто даже из родни. Я держалась твердо.
Собственно, против обучения живописи на любительском уровне я ничего не имела, но была категорически не согласна, чтобы Алена становилась профессиональной художницей. Мои аргументы были такими. Во-первых, эта профессия «плохо кормит» (см. пример самого Максима и его многочисленных приятелей), во-вторых, я против «богемного образа жизни», который неизбежно появится при такой профессии. Кроме всего прочего, сама Алена, человек с весьма твердым характером, не проявляла особого желания специализироваться в этой области и всегда относилась к «изящным искусствам» как к приятному хобби. В конце концов, после многочисленных дискуссий это и решило дело. Максим был вынужден признать, что девица с таким характером если захочет, то и сама заставит родителей дать ей «свободу заниматься искусством». Он сдался, но до конца нашего знакомства так и считал, что у меня на совести лежит преступление перед мировым искусством. Однако, по моим наблюдениям, Алена вполне довольна полученной ею «нехудожественной» профессией и только во время отпуска с удовольствием занимается рисованием и лепкой. А это значит, что я была права, и Аллах с ним, с мировым искусством.
К сожалению, сейчас я потеряла Максима из виду, потому что он уволился от нас в начале 2000-х годов и уехал за границу лечиться (у него был диабет). С его увольнением связана интересная история, которую я хочу рассказать.
С течением времени, пока продолжалось наше знакомство, я узнала, что у Максима, оказывается, отец был очень крупным комсомольским и партийным чином при советской власти. Точные его звания я сейчас перечислять не хочу, но из «Википедии» следует, что он всегда был как-то связан с деятельностью по идеологической части и, в частности, работал в редколлегии центральной газеты КПСС «Правда» (хотя после чехословацких событий, видимо, попал в опалу и был оттуда уволен). Вот и сын его стал журналистом, фактически пойдя по стопам отца. Так или иначе, в результате ему от советской власти досталась большая дача в самом престижном месте – на Рублевском шоссе. Она была приватизирована и потом перешла по наследству к его сыну Максиму. Сам дом, как я понимаю, был старым и не особенно шикарным, а вот участок был роскошный, чуть ли не гектар, и представлял собой значительную ценность, особенно в новые времена, когда на Рублевке возжелали поселиться очень богатые люди и цены на участки там сильно поднялись.
Как я уже говорила, бедняга Максим страдал тяжелой формой диабета, и по мере развития болезни работать ему становилось все труднее и труднее. В конце концов он пришел к идее продать этот участок и, если будет выручена действительно приличная сумма, бросить работу и жить на эти деньги. Тут и покупатель объявился – его соседкой по даче стала знаменитая сочинительница детективов, достаточно богатая женщина, которая вознамерилась расширить свой собственный участок за счет присоединения к нему соседского. И вот Максим отправился к ней договариваться о продаже. Его рассказ о том, как это происходило, представляется мне очень интересным. Я никогда не бывала в рублевских особняках, и мне показалось любопытным хотя бы краем глаза заглянуть в этот мир с помощью Максима.
Мадам назначила ему встречу на определенный час, пригласив к себе домой. В указанное время он подошел к воротам, позвонил. Через домофон, укрепленный на воротах, из дома поинтересовались: «Кто там?» Спустя минуту здоровенный охранник открыл ворота, сообщил, что хозяйка действительно ждет, и пригласил следовать за собой к дому. Они прошли через огромный хорошо ухоженный сад, где вдоль дорожек были расставлены разные статуи, присутствовала пара фонтанов и декоративных мостиков, а за отдельной загородкой располагалась российская имитация «японского сада». Я сама увлекаюсь садоводством, регулярно читаю разные «садоводческие» журнальчики и могу подтвердить, что таков обязательный «джентльменский набор» для любого приличного новорусского поместья.