Чтение онлайн

(Хорас­анская сказка)

Итак, наши планы на совместную поездку с Романом расстроились по непонят­ным для меня причинам. Поэтому на сле­дующий день после разговора с ним я сидел на раскладном рыболовном стульчике на окраине Кара–Калы у обочины единствен­ного в этой части Туркмении заасфальтированного шоссе и, вместо предполагавше­гося маршрута по труднодо­ступному междуречью Сумбара и Чандыра, уныло и без­результатно голосовал редким попуткам, идущим не на юго–запад, как мне бы хоте­лось, а на восток.

«ИЗ ТОЧКИ А В ТОЧКУ В»

…шах­заде с малик­ой вынужден­ы были идти пеш­ком…

(Хорас­анская сказка)

«Гражда­не СССР! Голосуйт­е…!»

(Типов­ой предвыборн­ый пла­кат)

«12 апреля…. Эх, сочинить бы книжку про все те бесчисленные попутки, которым я голосовал за свою жизнь и которые меня подвозили в разных направлениях на разных дорогах нашей необъятной родины! Вот уж что воистину состав­ляет саму ткань моей судьбы, на которую все остальное понавешено, - попутки, попутные ма­шины.

Задача: «Пассажиру нужно добраться из точки А в точку В. Скорость у пассажира - ноль, он стоит на обочине и голо­сует. По дороге к точке В едут машины; их сред­няя скорость - 70 км/час. Вопрос: подвезет пассажира кто-нибудь или нет? И если да, то кто и когда?»

Сколько помню себя в детстве и наши бесчисленные поездки в деревню, на охоту, за грибами, мы постоянно голосовали на дорогах. То в Калининской области, добира­ясь до Едимново, то на Горьковском шоссе (от Балашихи до Киржача). Сто­ишь, уга­дываешь, кому поднять руку, а кому бесполезно. И пытаешься представить: «Если вот этот остановит, в какой мир попадем, усевшись в его кабину?» Высокомерным дородным легковушкам в те годы вообще не голосовали. Тогда родите­ли решались голосовать исключительно грузовикам. Не все из них останавливались, но уехать не было проблемой.

Помню свое детское восторженное ощущение уже свершающегося, а не только ожидаемого путешествия, когда на под­нятую руку тяжелый грузовик притормаживал, съезжая на обочину, и останавливался немного впереди.

Потом был такой особый запах кабины и незнакомый шофер, крепко державший своими шоферскими руками огромный руль. Баранку. Мы ехали, взрослые говорили о чем-то, а я сидел рядом с водителем («подальше от двери»), чувствуй, как сильная рука слева от меня переключает рычаг загадочной коробки передач (сколько ни вы­сматривал, никакой коробки не было). Я глядел вперед на затягивающееся под коле­са полотно дороги и на неподвижный мир, мелькающий вдоль шоссе, по которому мы проносились.

Став старше, я начал голосовать сам, разъезжая один, и уже сам разговаривал с водителями о разном, со скрытым упоением дивясь этому случайному соприкоснове­нию своей судьбы с судьбой совершенно незнакомого мне человека, ока­завшегося именно в этот день, в этот час, в этой жизни, в кабине машины, остановившейся на мою голосующую руку.

Однажды, будучи второкурсниками, мы путешествовали с Митяем и Жиртрестом на лыжах по зимней архангельской тайге на границе с Карелией. Целую неделю шли по дремлющим под толстым льдом рекам, по очереди прокладывая лыжню на снеж­ной целине, разбираясь в следах на снегу (Ми­тяй собирал в пакет замерзшее волчье дерьмо, чтобы потом в лаборатории разобрать его содержимое), считая синиц в ред­ких птичьих стаях и наблюдая через подслеповатые окошки охотничьих избушек, как серебряным морозным утром кле­сты воруют паклю для гнезд из щелей вокруг окон­ных рам. Тогда мы тоже голосовали, выбираясь назад «в цивилизацию».

Закончив свой лыжный маршрут среди промерзших и заваленных снегами болот и озер у черта на куличиках, в забытой Богом деревне, расположенной (если верить карте) на дороге, мы обнаружили, что дорога эта - зимник. Лишь только осе­нью пер­вый серьезный мороз сковывал непролазные хляби, через них пробирались водово­зы–поливалки, наращивая для будущей дороги лед. Следом шли машины, подсыпав­шие на этот полив опилки. И так - снова и снова. За зиму вырастал двух­метровый слой льда вперемешку с опилками, не таявший аж до июля. Потом автомо­бильное сообщение окрестных болотных деревень с внешним миром вновь прерыва­лось до ноября, и лишь уже по новому зимнику туда снова завозились водка и кара­мель, а оттуда вывозились копченая озерная рыба, соленые грибы и клюква.

Об этом мы узнали от скучающей секретарши сельсовета, поселившей нас в пустую­щей сельской школе и рассказав­шей, что два дня назад через деревню, дальше на озера, прошли две машины, которые через пару дней должны идти обрат­но. Если у них не будет других попутчиков, они, наверное, смогут нас подвезти.

Мы прожили два дня в огромной пустой школьной избе (дети есть, нет учителя), не имея возможности никуда отлучиться из деревни, топя печку, прикармливая деревен­ских собак, обосновавшихся пегой потрепанной сворой у нашего крыльца, и пооче­редно высматривая желанные грузовики. Появились они вовремя и по счастливому совпадению даже остановились недалеко от школы.

Из кабины передней машины нетвердо спрыгнул шофер в просаленном ватнике. Из кабины второго грузовика водитель выпал в открывшуюся дверь на снег, где на­чал медленно шевелиться, пытаясь встать и напоминая своими нелепыми движениям­и какой-то странный организм. Он был абсолютно, смертельно, вегетатив­но–бессловесно пьян. Невозможно было поверить, что столь пьяный человек минуту назад сам вел этот грузовик.

Переговорив с державшимся на ногах трезвым шофером, который медленно вра­щал остекленевшими глазами, явно отстающими от мысли при поворотах головы, мы сошлись на бутылке за каждого. Я бодро заявил, что мы вручаем им вод­ку по прибы­тии, на что трезвый без эмоций ответил, что в таком случае мы можем идти до же­лезной дороги пешком.

Отсутствие выбора легко снимает проблемы. Я зашел с ним в магазин и купил там три бутылки водки, а сам шофер ку­пил бутылку болгарского коньяка «Плиска», ку­рортнопляжная пузатость которой смотрелась чужеродно и неуместно среди запы­ленных банок кильки и оцинкованных ведер в заснеженном деревенском магазине. Я вручил водку водителю, он распихал ее по карманам, после чего оба шофера в об­нимку, опираясь друг на друга, ушли в соседний дом.

Делать было нечего, мы закинули рюкзаки и лыжи в кузов, Митяй сел к трезвому, а мы с Жиртрестом втиснулись в малю­сенькую кабинку видавшего виды «ГАЗ-51» к пьяному и стали ждать. Они вышли минут через двадцать, не отсиживаясь в тепле, не греясь и не отдыхая, но явно приняв еще.

Пьяный долго карабкался на свое место, мыча что-то нечленораздельное, оскаль­зываясь и хватаясь коржавой ладонью за промороженную рукоятку двери. Наконец влез и сел на свое сиденье, глядя вперед искусственными глазами манекена и шум­но дыша носом.

У меня не было ни страха, ни беспокойства. Потому что не верилось, что все это может состояться. Но передний грузо­вик трезвого вдруг кашлянул и завелся, жиз­неутверждающе задымив на морозе вонючим выхлопом.

Посидев без движения минуту, наш водитель включил зажигание, взялся обеими руками за руль, и его лицо вдруг изме­нилось. С глаз спала дурная пелена, и сквозь мутную остеклененность проступил какой-то взгляд. Это еще не было осмыс­ленным выражением, но первый шаг был сделан. Из существа шофер превратился в очень пьяного, но уже человека. По­вернув голову, он впервые посмотрел на нас и после долгой паузы сказал:

– Как зовут?

– Меня Сергей, его - Александр… Саша.

После чего шофер потом всю дорогу звал меня Валерой.

Он гулко выдохнул угарным смогом и сделал еще более осмысленный жест - про­тер рукой запотевшее стекло перед собой. Это выглядело уже и вовсе обнадежи­вающе.

– Не понимаю я, Валера. Чтобы ехать как трезвый, я должен быть совсем пья­ный. А если сяду за руль трезвый, сразу что-то не так, ехать вообще не могу; сижу - хуже пьяного. Как такое может быть?
– Он вновь сосредоточенно задышал носом, потом еще раз повернул голову и опять долго и внимательно посмотрел на нас, как бы удивившись нашему присут­ствию в кабине.
– Прикури-ка мне, я сам не могу сей­час; рулить могу, а прикурить не могу.