Фауст. Страдания юного Вертера
Шрифт:
(Уходит.)
Хор
К свету дневному вернулися мы; Мы существами не будем, – Это мы чуем и знаем, Но не вернемся в Аид никогда. Сделает духов из нас Вечно живая природа: В ней-то и будем отныне мы жить. Часть хора
В сотнях листьев, сотнях веток мы забьемся, затрепещем, Из корней младые соки привлечем мы и по веткам Разнесем их. То листами, то цветами украшаем Мы кудрявые верхушки и готовим урожай. Плод созрел, народ приходит оживленный, со стадами; Всё хватают, всё кусают и подходят и теснятся: Как пред первыми богами, всё пред нами шею гнет. Вторая часть хора
Мы вселимся в эти скалы, будем тихо отражаться В водном зеркале, – и волны будут двигать образ наш; Звук раздастся – птиц ли пенье, камыша ли тихий шепот Или страшный голос Пана, – наш ответ всегда готов. Слышен шум – шумим мы также, гром грохочет – мы грохочем, Дважды, трижды и стократно откликаемся на зов. Третья часть хора
Сестры, мы душой подвижней; побежим же вниз с ручьями; Манит нас вдали чудесный, пышный ряд холмов цветущих. Вечно вниз и вглубь стремяся, потечем мы, извиваясь, На луга и на поляны, и к жилищам, и к садам, И восстанут кипарисы вдоль по брегу, над водами, Грациозною вершиной упираяся в эфир. Четвертая часть хора
Вы живите, где хотите; мы шумливо окружаем Холм цветущий, холм веселый, где посажена лоза. Там вседневно и всечасно мы увидим труд любовный Винодела, хоть удача и сомнительна ему. Вечно роет он, копает, собирает, вяжет, режет И к богам взывает часто, к богу солнца чаще всех. Вакх изнеженный, забывшись, о слуге своем не помнит: Он покоится в пещере, с юным фавном он шалит. Все, что нужно для довольства и для грез его беспечных, Он найдет в мехах широких, в легких кружках и сосудах, Там и сям в пещере хладной много лет вино стоит. Между тем готовят боги – всех же Гелиос скорее, – Орошая, согревая, сочных ягод полон рог. Где работал виноградарь, быстро жизнь теперь струится, Резвый шум в беседке каждой, шум у каждого ствола. Всюду шум: скрипят корзины, стонут ведра и ушаты, Все сбирают в чан широкий, где давильщики усердно Пляшут, тяжкими ногами давят кучи свежих ягод; Брызжут, пенятся и в массу все сливаются они. И гремят тогда кимвалы, и литавры раздаются, Ибо, сняв покров мистерий, всем открылся Дионис. Он идет, ведя с собою целый табор козлоногих, И кричит меж ними резко зверь ушастый, зверь Силена; Без пощады всё копыта низвергают пред собой. Помрачаются все чувства, шум в ушах стоит несносный; Пьяный тянется за чашей, мозг и чрево переполнив; Тот, другой еще крепится, но растет лишь беспорядок: Чтоб наполнить новым соком, осушают старый мех. Форкиада, на авансцене, непомерно выпрямляется, сходит с котурнов, снимает маску и покрывало и является Мефистофелем, чтобы, насколько нужно, объяснить пьесу в эпилоге.
Действие четвертое
Высокий горный хребет
Скалистая вершина. Туча подплывает к ней и спускается на верхнюю площадку горы. Из тучи выходит Фауст.
Фауст
У ног моих зияет бездна горная; Всхожу я на вершину с думой светлою И тучу покидаю, что несла меня В дни ясные над морем и над сушею. Не расплываясь, тихо отделяется, Меня оставив, облако, и медленно, Клубясь, оно к востоку вдаль уносится, И взор за ним стремится с восхищением. Плывет оно, волнуясь, изменяя вид, И в дивное виденье превращается. Да, это так: я различаю явственно На пышном изголовье гор сияющих Гигантский образ женщины божественной. Юнона ль это, Леда ли, Елена ли? Своим величьем взор она пленяет мой. Увы! Она вдали уж расплывается, Покоится бесформенной громадою, Подобно льдистых гор верхам сияющим, И отражает смысл великий прошлых дней! А вкруг меня тумана струйка светлая, Прохладою лаская, обвивается. Взвилась она наверх – остановилась там Прозрачной тучкой. Это ль чудный образ тот, Великое, святое благо юности? Души моей сокровища проснулися, Любовь Авроры вновь восстала в памяти И первый милый взгляд, не сразу понятый, Всего потом дороже в мире ставший мне. Как красота душевная, стремится вверх, В эфир небес, чудесное видение, Неся с собой часть лучшую души моей. На гору ступает семимильный сапог. За ним следует другой. Мефистофель сходит с сапог, а они отправляются далее.
Мефистофель
Вот так поход, – рекомендую! Что за фантазия пришла Тебе забраться в глушь такую, Где на скале торчит скала? Иль непременно место выбрать надо, Когда-то прежде бывшее дном ада? Фауст
Любитель глупых сказок ты: опять Ты начинаешь ими угощать! Мефистофель
(серьезно)
Когда Творец, нам отомстить желая, – Я б мог сказать за что, – низвергнул нас С высот небес в ту бездну, где, пылая, Сверкал огонь и ввек бы не угас, – Ужасный жар нас мучил повсеместно; Притом же, там уж слишком было тесно. Тогда все черти, напрягая грудь, Чтоб из темницы выйти, стали дуть: Наполнилась вся бездна серным газом – И стены ада лопнули, и разом Потрескалась земная вся кора: Здесь очутилась пропасть, там гора. Переворотов было тут немало; Вершина дном, а дно вершиной стало, – И люди так же точно все потом В теориях поставили вверх дном. Так выбрались мы из темницы мрачной Наверх, на воздух светлый и прозрачный. Все это было тайной для людей И стало им открыто лишь поздней [39] .39
Послание к ефесянам, 6: 12.
Фауст
Гора молчит в покое горделивом. Каким она на свет явилась дивом – Как знать? Природа силою святой Произвела вращеньем шар земной, Утесы, камни, горы и теснины, Произвела ущелья и вершины, И ряд холмов, который перешел Чрез мягкие изгибы в тихий дол; И, чтоб росли, цвели природы чада, Переворотов глупых ей не надо. Мефистофель
Ну да, еще бы! Это ясно вам! Но я, который был при этом сам, Скажу другое: в глубине, пылая, Сверкал огонь и страшный грохот был; Молоха [40] молот, скалы разбивая, Утесы на утесы громоздил. Поныне тьма каменьев стопудовых Валяется: кем брошены они? Молчит философ; что ни сочини – Нет объяснений этому толковых! Скала лежит – и пусть себе лежит, А объяснять тут – праздный труд и стыд. Одни простые люди смотрят зрело На это все: их с толку не собьешь, – Народу здравый смысл докажет все ж, Что чудеса все эти – беса дело; И вот идет он, в вере тверд и прост, Смотреть на чертов камень, чертов мост. 40
Молох – бог солнца, огня и войны у древних финикиян.
Фауст
Что ж, продолжай! Приятно, без сомненья, Знать на природу чертовы воззренья. Мефистофель
Что нам природа! Лестно только нам, Что действовать пришлось в ней и чертям. Великих мыслей в нас всегда обилье; Безумство, неурядица, насилье – Вот наш девиз! Но бросим этот спор. Скажи ты мне, на чем теперь твой взор Остановился? Ты, себе в забаву, «Земные царства все и всю их славу» [41] Мог видеть. Все достигнуты мечты: Иль новое затеял что-то ты? 41
Евангелие от Матфея, 4: 8.
Фауст
Конечно: есть великая затея. Ну, угадай. Мефистофель
Сейчас скажу тебе я. Столицу ты построишь. В ней дома Тесниться будут; узких улиц тьма Лепиться будет криво, грязно, густо; В средине – рынок: репа, лук, капуста, Мясные лавки; в них лишь загляни – Жужжат там мухи жадными стадами Над тухлым мясом. Словом, перед нами Немало вони, много толкотни. В другой же части города, бесспорно, Дворцов настроишь, площади просторно Раздвинешь; вне же городской черты Предместья вширь и вдаль раскинешь ты. И наблюдать ты станешь, как теснятся Повсюду люди, как кареты мчатся, Как озабоченный народ Спеша по улицам снует; А сам проедешь – вмиг заметит Тебя толпа, с почетом встретит; Ты будешь центром их… Фауст
Ну, вот! Нашел хорошую отраду. Учи народ, питай и грей, – А после, смотришь, бунтарей Ты воспитал себе в награду! Мефистофель
Ну, если так, то лично для себя Построил бы роскошный замок я В красивом месте; лес, холмы и нивы В парк превратил бы пышный и красивый; Деревья там зеленою стеной Прямые бы аллеи окаймляли И для прогулок тень бы доставляли; Луга, как бархат, взор ласкали б мой; Струились бы меж скал везде каскады, Хрустальные ручьи и водопады; Фонтан высокий бил бы мощно там, И мелких струй ряды по сторонам Журчали бы; затем, для оживленья, Я б домиков настроил, поселил Там жен прекрасных, с ними бы делил Волшебные часы уединенья; Сказал я «жен» затем, что, без сомненья, Всего любезней смертным на земле Жена, – но не в единственном числе. Поделиться с друзьями: