Чтение онлайн

Нет, читатель, это не Екатерина выбрала для себя самый бурный период русской истории, -- это само время избрало ее, и об этом следует помнить. Конечно, она имела полное право гордиться Россией, что всегда и делала, когда с юмором, а когда и с гневом предупреждая иностранных послов, чтобы не слишком-то обращали внимание на зипуны и лапти, на корки хлеба в котомках нищих, на устойчивый запах редьки и квашеной капусты в провинции... Вот ее слова:

"Русский народ есть особенный народ в целом свете, который отличается догадкою, умом, силою. Я знаю это по двадцатилетнему опыту. Бог дал Русским особые свойства... верю, взойдет звезда Востока, откуда должен возсиять свет, ибо там (в России) больше, чем где-нибудь, хранится под пеплом духа, мощи и силы!"

Так она отзывалась о народе, который своими подвигами принес ей славу. "России я обязана всем, и даже именем -- Екатерина!" -- говорила она. Однако не следует забывать, что Екатерина была дитя своего века, и она немало сделала для того, чтобы этот же умный народ с каждым годом угнетался все больше. Жившая в своем веке просвещенного абсолютизма, она была женщиной умной, образованной. Естественно, она не жаловала придворных дураков:

– - Если один дуралей камень в Неву закинет, так потом сорок Вольтеров не знают, как его оттуда вытащить.

Но даже и глупцов она выслушивала с приятной улыбочкой. Разговоров с женщинами недолюбливала, зато обожала вести диалоги с мужчинами, пусть даже грубые, излишне откровенные. Близким своим она раскрывала секреты своей власти:

– - Терпимость -- вот главное оружие властелина! Легче всего в гнев войти да головы отрубать! Но гнев должен быть непременно обдуман: одни лишь негодяи злятся безо всякого плана...

Но, прощая слабости другим, она требовала терпимости и к своим слабостям. В придворной церкви императрица ставила за хорами ломберный столик и, попивая кофе, играла в карты. Иногда, впрочем, выглядывала, как белка из дупла, чтобы проследить, старательно ли молятся ее придворные дамы.

Платон однажды не стерпел такого кощунства:

– - Ваше величество, когда ваши подданные душою к Богу прилегают, я слышу голос ваш дивный: "Жмуди... вини... пас!"

Екатерина тузом ловко накрыла трефовую даму:

– - Ах, как затиранили вы меня! Разве можно в наш философический век придавать значение пустякам? Откуда вы знаете? Может быть, сдавая туза, я душою прилегла к Богу гораздо ближе, нежели мои статс-дамы, театрально павшие на колена, а думающие о любовниках... Не преследуйте меня, ваше преосвященство!

В приемной Потемкина всегда стояли шахматные столики с начатыми партиями; Платон, духовник императрицы, был любимым партнером светлейшего. За игрою беседовали о политике. Платон часто спрашивал:

– - А каковы крымские новости, князь?

– - Никаких хороших, -- отвечал Потемкин.
– - Дсвлет-Гирей, по слухам, ремонтирует дворец в Бахчисарае, а Шагин-Гирей живет в Полтаве на русских хлебах. Французы остаются верны заветам герцога Ришелье и укрепляют Босфор и Крым пушками...

А русский купец-удалец, молодой парень по прозванию Никита Михайлов, торговал в Крымском ханстве гвоздями московскими. Случилось ему гулять по берегу моря, когда татары возились с пушками, выгружая их с кораблей султанских. Вышел к морю и хан Девлет-Гирей, знавший Никиту с тех пор, как во дворце ханском он подновлял веранду в гаремном садике.

– - Вот из этих пушек и напугаем вас, -- сказал хан.

Меченные бурбонскими лилиями королей Франции, пушки валялись на влажной морской гальке. Михайлов стал мерить длину орудий своими пядями, как плотники измеряют длину досок. Девлет-Гирей подозрительно наблюдал за парнем:

– - А зачем ты, пес, пушки мои измеряешь?

– - Хочу знать, высокий хан, улягутся ли они на телеги наши, когда из Крыма мы их к себе на Москву потащим...

Девлет-Гирей схватился за саблю, но, смирив гнев, только выругался и пошел прочь. Свежий ветер распахнул полы халата, растрепал конец тюрбана на его голове. Из ажурного киоска, упрятанного в зарослях дикого винограда, сладостно распевал о муках любви молодой красивый татарин:

Ты розу мне в залог дала,

По у меня ты сердце отняла

Я розу тебе уже не верну

В дыханье ее, как в тебе, угону.

Никита Михайлов широко зевнул и пошел спать. Завтра, чуть свет, ему опять на майдан -- гвоздями торговать!

2. ФЛОТУ ПЛЫТЬ ДО НЕАПОЛЯ

Ежегодные походы в Средиземное море приучали моряков к сложности навигации, к познанию языков иностранных, к неизбежному сравниванию: как у них и как у нас, что лучше, а что хуже!.. А летом маневры с огнем страшным, залповым...

Прохор Курносов, сюрвейср и кавалер, натянул на искалеченную руку перчатку, дабы инвалидностью излишне не хвастать. Флагман эскадры дал залп с двух бортов сразу. От резкого напряжения корпуса корабль осел на два фута ниже ватерлинии, потом занял прежнее положение, подпрыгнув, как поплавок.

– - Слеза по обшивке, -- доложили из трюмов.

– - Слеза не течь, -- заверил их Прошка...

Со времени вызова в Петербург пришлось зимовать в Ревело, а милая Камертаб-Аксиньюшка осталась с детьми в Азовс, где морс ласковее. Виноват Потемкин: уговорил обратиться в Департамент герольдии, чтобы его с потомством к дворянству причислили. Волокита в делах Сената задержала его на Балтике, а он уже возмужал и очень к семье тянулся... Ноги в ботфортах расставил поширекачало. Пятнадцать кораблей и семь фрегатов разворачивались в серости моря. Еще залп -- и свисток:

– - Сюрвейер Курносов, адмирал ждет...

Самуил Карлович Грейг угостил его шартрезом.

– - Слушай, -- сказал он, -- у меня к тебе просьба. По указу ся величества, на маневры допущены послы иноземные. Тут их много -- только корми. Хотят повидать "низы" наши. Спусти их под палубу в брот-камсры и отвори крюйт-камеры...

Среди дипломатов был Корбсрон, писавший: "Целый день пьянствовали, ели, слышали один русский язык... Необыкновенная опрятность судов привела всех в восторг!" Курносов откинул люк, мадридского посла де Ласси предупредил по-испански, чтобы в "низы" корабельные с сигарой не лез:

– - Иначе останется от нас дым с большой копотью...

В крюйт-камерах -- бочки с порохом, на стеллажах лежали пушечные заряды. Корберон все записывал: "Царствующий порядок доставил мне удовольствие". Прошка провел гостей и в брот-камеру, где хранились пищевые припасы команды. По-хозяйски налил послам водки, оделил сухарями. Корберон отметил: "Сухари хотя из ржаной муки, но очень вкусные". Иностранные послы и атташе наперебой спрашивали о рационе матросов.

– - Рацион прост. Щи и каша. Мясо четырежды в неделю. В остальные дни соленая лососина и масло, конечно, коровье. Водки на день по чарке. Еще моченые яблоки. И лимоны.

– - А сколько в год получает матрос?

– - Восемь рублей, -- сказал Прошка.
– - Холостому и непьющему хватит. А семьи женатых огороды имеют. Скотину держат. Сады разводят. Когда матрос уходит в отставку, на берегу у него уже исправное хозяйство. Таковы наши порядки... А как у вас?

Маневры кончились. Казна отпустила на эскадру Грейга премию в 375 тысяч рублей, чтобы эти деньги разделили между офицерами и матросами. Грейг звал в салон к себе господ офицеров эскадры, Прошка снова встретился с Федей Ушаковым -- в чине капитанлейтенанта он служил на фрегате "Северный орел".