Чтение онлайн

– - Пропустят ли агаряне корабли наши? А ежели запрут, не прорывать ли нам Босфор с пальбой пушечной?

– - Помни, что к войне мы не готовы, -- отвечала Екатерина.

Потемкин горячился: за периодом послевоенным -- без промедления!
– - грядет период предвоенный, и горе тому, кто истины сей ребячьей не разумеет. Екатерина с фаворитом -- как супружеская пара: он падал духом -- она укрепляла его, а чего не хватало императрице, Потемкин активно дополнял своей энергией. Среди пиров и забав, жадный до всяческих удовольствий, то усмиряя себя постами, то возбуждая излишествами, Потемкин часто искал одиночества, а придворные в такие дни думали, что фаворит отсыпается от грехов да кается перед богом...

Никогда он не каялся! Васенька Рубан, дружочек верный, пожалуй, один только и знал, что в периоды обязательного затворничества опять до крови будут изгрызены ногти на пальцах светлейшего; алчно поедая апельсины и редьку, селедку и ананасы, его княжеская светлость будет читать и мыслить... Еще в Москве Потемкину поручили надзор за Оружейной палатой, в которой сыскал он немало древностей рукописных.

– - Многое тут, Васенька, тиснения достойно типографского -ради веков будущих. Ты нужное избери. Возвеличь в издании книжном! Ежели не нам, потомкам сгодится. И перестань стихами чирикать -- не дело. Савва Яковлев дал тебе во дни морозные шубу свою поносить -- ты его одами своими всего измазал. Платон сунул тебе горшок с медом -- ты весь в рифмах излился.

Василий Григорьевич Рубан впал в отчаяние:

– - Велика ли корысть моя, ежели от эпиталам свадебных да от эпитафий похоронных кормление себе имею? Ты лучше Ваську Петрова грызи: он поденщик престола, а я поденщик публики.

Петрова помянул он кстати. Потемкин сказал:

– - Этот не пропадет! Ныне он, щербатый, при английской герцогине Кингстон-Чэдлей обретается. Сказывали мне, что в роскошной галере по Тибру римскому плавает.

Рубан отвечал: щербатым да кривым на баб везет.

– - А мне, корявому, и к поповне не подступиться...

Потемкин ценил поэта за трудолюбие, схожее с трудолюбием Тредиаковского. Но, сам писавший стихи, светлейший отлично в них разбирался и чуял, что Рубан от Парнаса далек:

– - Меня, брат, на мякине не проведешь, от рифмы звонкой не обалдею. Не будет тот столяр, кто рубит лишь дрова, не будет тот пиит, кто русские слова разрубит на куски и рифмой их заключит... А ты не поставляй за деньги глупых од и рылом не мути Кастальских чистых вод.

Большой (хотя и неряшливый) ум Потемкина пытался сочетать сказанное о Крымском ханстве до него с тем, что ему самому думалось. В историю он окунался как в омут, где водится всякая нечисть. Фаворит усердно работал над статьей об уничтожении ханства -- этой поганой "бородавки", в вечном воссоединении татарских и ногайских земель с пределами великой России.

Неожиданно предстал перед ним Безбородко.

– - Имею честь, -- склонился он перед фаворитом, -- занять ваше светлейшее внимание опытом слога моего, коим начертал я ради приятств ваших "Записку, или Кратчайшее известие о Российских с Татарами делах и войнах".

– - А ну дай сюда!
– - выхватил рукопись Потемкин. Глянул и отбросил ее от себя.
– - Врешь, хохлятина! Слог-то недурен. Разве тобою писано?

– - Верьте, что все бумаги подобным слогом пишу.

Потемкин поверил. "Записка, или Кратчайшее известие" Безбородко удачно придала его мыслям о Крыме стройность.

– - Мало при дворе людей, которы бы писали грамотно. А ты, брат, даже знаки препинания расставил... Удивлен я!
– - говорил Потемкин.

– - Счастлив угодить вашей светлости. По должности своей все архивы дворцовые переглядел, и дела восточные зримо выявились. По мнению моему, -- заключил Безбородко, -- настал момент Крымское ханство унизить, а южной России принести блаженство покоя и благополучие хозяйственное.

– - Ну, спасибо, Александр Андреевич... удружил!

Потемкин понял: Безбородко будет ему союзен.

При дворе блуждали сплетни, будто Потемкин на деньги, отпущенные для новых городов, в родимом сельце Чижове строит сказочные дворцы с фонтанами и римскими термами, где и собирается жить, если карьера его оборвется. Многие верили в это. Верил и граф Румянцев-Задунайский...

Сегодня фаворит имел долгую беседу с маркизом Жюинье и его атташе Корбероном, которые пытались доказать, что если Франция возьмется за выделку русской водки из астраханских вин, то это будет выгодно для России. Потемкин обернулся к Рубану:

– - Вася, глянь-ка, сколько анкеров винишка своего паршивого французы продали нам в прошлом годе?

– - Полсотни тыщ анкеров, ваша светлость.

– - Хорошо. Вы, французы, можете гнать водку из наших вин, но в таком случае двадцать пять тысяч анкеров скостим.

– - Франция потерпит убытки... так нельзя!

– - Россия потеряет еще больше, если сглотает свою пшеничную да запьет ее вашей -- виноградной. Вина в мире достаточно, чтобы всем нам спиться, но его не хватит, чтобы экономику выправить. Лучше уж мы продадим вам украинский табак.

– - Посольство короля Франции, -- заметил Корберон, -согласно покурить ваши табаки, чтобы сделать о них заключение. А сейчас поговорим о продаже вами конопли.

Конопля -- главное сырье для корабельного такелажа.

– - Вася, глянь, что у нас там с коноплей?

– - В прошлом годе четыреста тыщ пудов ушло за границу за шестьсот тыщ рублев. Полтора рублика пудик! Грабят.

– - Неурожай у нас, -- взгрустнул Потемкин, -- дожди тут были. Плохо с коноплей. Ежели два рубля пуд -- согласны.

– - Вы разорите нас!
– - воскликнул маркиз Жюинье.

– - Мы согласны вместо конопли продавать флоту Франции пеньку, выделанную из той же конопли. Три рубля пуд!

– - С вами трудно разговаривать, -- сказал Корберон.

– - А мне каково? Я ведь в этих делах не смыслю...

Все он смыслил! Иначе бы и не разговаривал. Но тихое возвышение Завадовского уже начинало разъедать его душу. А придворные исподтишка наблюдали за ним. Потемкин знал, что его не терпят, и, сохраняя важность, ему присущую, поглядывал на вельмож с высокомерием, как господин на вассалов. Однажды он навестил сестру Марью Самойлову.

– - Гриша, -- запричитала бабенка, -- шептунов-то сколько. Обманывают тебя, да еще и осмеивают... Что ж ты добрых людей не собрал, одних врагов нажил? Да оглядись вокруг и уступи... Неужто все мало тебе?

– - Деньги -- вздор, а люди -- все, -- отвечал он.
– - Ах, Маша, Маша, сестреночка славная... Ее можно и оставить. А на кого дела-то оставлю?

Потемкин всюду начал открыто высказываться, что Россия не одним барством сильна, что нельзя упования викториальные возлагать едино лишь на дворянство.