Чтение онлайн

К тому же честолюбивые вторжения федерального правительства в пределы власти правительств штатов вызовут отпор не только со стороны одного или нескольких штатов. Протрубят всеобщую тревогу. Все правительства встанут за общее дело. Они вступят в переписку. Согласуют планы сопротивления. Всех будет воодушевлять и вести единый дух. Короче, опасение попасть под федеральное иго создаст такое же положение дел, какое возникло вследствие страха перед иноземным ярмом; и если предполагаемое нововведение не будет отменено добровольно, в этом случае, как и в том, раздастся призыв к противодействию силой. Но до какого же безрассудства должно дойти федеральное правительство, чтобы так загнать себя в угол? В борьбе с Великобританией одна часть империи противостояла другой. Более многочисленная попирала менее многочисленную. Затея несправедливая и неразумная, но, взятая отвлеченно, не столь уж химерическая. Но какая борьба развернется в предполагаемых обстоятельствах? Кого с кем? Нескольких представителей народа с самим народом? Или же один корпус представителей народа пойдет войной против тринадцати корпусов представителей, поддержанных всей массой избирателей, вставших на сторону последних.

Единственное, на что остается уповать тем, кто предрекает падение правительств штатов, это несбыточное предположение, будто федеральное правительство сумеет ради своих честолюбивых планов заранее собрать войска. Но даже если было бы необходимо опровергнуть существование такой опасности, их рассуждения, опубликованные в статьях, надо признать, почти не имеют смысла. Допускать, чтобы народ и целые штаты в течение долгого времени непрерывно избирали людей, способных предать и тех и других; чтобы все это время эти предатели неуклонно и планомерно претворяли в жизнь твердое намерение увеличить военные образования; чтобы [c.320] правительства и народ штатов молча и терпеливо наблюдали, как собирается буря, и продолжали поставлять для нее средства в ожидании, когда она обрушится на их же головы, – все это каждому здравомыслящему человеку должно казаться более похожим на непонятные сны свихнувшегося от злобы сознания или на раздутые преувеличения поддельного рвения, нежели на трезвые опасения, вызванные подлинным патриотизмом. Однако, как ни сумасбродны сии предположения, не будем их с порога отвергать. Допустим, что регулярная армия, полностью отвечающая возможностям страны, сформирована; допустим, что она вся как один человек предана федеральному правительству. Тем не менее вряд ли мы возьмем на себя чересчур многое, утверждая, что правительства штатов вместе с взявшим их сторону народом сумеют отразить эту опасность. Самое большое, до чего, согласно наивернейшим подсчетам, можно довести численный состав постоянной армии в любой стране, не превышает одной сотой от числа ее населения, или одной двадцать пятой от количества способных носить оружие. Для Соединенных Штатов это соотношение означает армию не более чем в двадцать пять, от силы тридцать тысяч человек. Им будет противостоять ополчение в примерно полмиллиона вооруженных граждан с командирами, которых они сами избрали, сражающихся за свои свободы и объединенные и предводимые правительствами, пользующимися их любовью и доверием. Весьма сомнительно, чтобы в подобных обстоятельствах относительно небольшое число регулярных войск могло победить ополчение. Те, кто превосходно знаком с успешным сопротивлением, которое наша страна оказала Великобритании, более всех склонны отрицать возможность такой победы. К тому же преимущество владеть личным оружием, которым обладают американцы почти перед всеми народами, существование подчиненных правительств, которым привержен народ и которым назначаются офицеры ополчения, образует преграду честолюбивым замыслам и предприятиям, более непреодолимую, нежели любая другая, какую может воздвигнуть любое правительство. Хотя в нескольких европейских королевствах мощь армейских образований доведена до предельной степени, какую только возможно вынести, правительства боятся доверить народу оружие. Да и одно это не является [c.321] порукой, что народ сумеет сбросить с себя их иго. Но обладай народ дополнительным преимуществом – местными правительствами, избранными им самим, способными сплотить воедино народную волю и направить народные силы во главе с офицерами, назначенными из рядов ополчения этими правительствами и преданными как им, так и народу, – и можно с величайшей уверенностью утверждать, что троны всех тиранов в Европе будут тотчас низвергнуты, несмотря на легионы, их окружающие. Не будем же оскорблять свободных и доблестных граждан Америки подозрением, будто они окажутся менее способными защитить те права, которыми действительно станут пользоваться, нежели униженные подданные непререкаемых властей способны вырвать свои из рук попирающих их угнетателей. Не будем же дольше оскорблять наших сограждан предположением, будто они могут довести себя до необходимости идти на подобное испытание, слепо и покорно приняв длинный ряд коварных мер, которые должны его предварить и навязать.

Все сказанное здесь выше можно свести к очень краткому выводу, который, по-видимому, станет заключительным. Либо образец, по которому будет создано федеральное правительство, сделает его достаточно зависимым от народа, либо нет. В первом случае эта зависимость удержит правительство от шагов, неугодных избирателям. Во втором оно не будет пользоваться доверием народа, но любая попытка узурпации власти будет легко пресечена правительствами штатов, за которые стоит народ.

Подведем итог изложенным в этой и предыдущей статье соображениям. Они, на наш взгляд, сводятся к убедительным доказательствам того, что полномочия, которыми предполагается наделить федеральное правительство, не только не угрожают правам, сохраняемым за правительствами штатов, но и являются совершенно необходимыми для достижения целей, стоящих перед Союзом, и что все доныне прозвучавшие крики об опасности относительно замышляемого и последующего роспуска правительств штатов должно, при самом благожелательном толковании оных, целиком отнести на счет страхов их авторов.

Публий [c.322]

Федералист № 47 [46]

Джеймс Мэдисон

Федералист: Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и Дж. Джея. –

М.: Издательская группа “Прогресс” – “Литера”, 1994. – С. 323–331.

Комментарии (О. Л. Степанова): Там же. С. 577.

Января 30, 1788 г.

К народу штата Нью-Йорк

Закончив обозрение основных форм предлагаемого правительства и всего объема власти, ему предоставляемого, я перехожу к подробному рассмотрению структуры правительства и распределения этого объема власти между частями, его составляющими.

Одно из главных возражений, выдвигаемых более респектабельными противниками нового государственного устройства, вызывает предполагаемое нарушение его политического догмата, согласно которому законодательная, исполнительная и судебная власть должны быть раздельны и автономны. По их мнению, в структуре федерального правительства эта существенная предосторожность в защиту свободы обойдена вниманием. Различные ветви власти распределены и слиты таким образом, что с самого начала разрушают всю симметрию и красоту формы правления и, выставляя напоказ ряд существенных частей здания, подвергают его опасности развалиться под тяжестью собственных частей.

Несомненно, вряд ли найдется политическая истина, которая обладала бы большим весом или была бы отмечена авторитетом более просвещенных защитников свободы, чем та, на которой зиждется это возражение. Сосредоточение всей власти – законодательной, исполнительной и судебной – в одних руках, независимо от того, предоставлена ли она одному лицу или многим, по наследству, назначению или избранию, можно по праву определить словом “тирания”. А посему, если федеральное государственное устройство и впрямь заслуживало бы обвинения в сосредоточении власти или в смешении ее ветвей, создавая опасность такого сосредоточения, – одного этого довода было бы достаточно для всеобщего осуждения подобной системы. Однако я [c.323] убежден, что мне удастся с очевидностью показать, как ошибочно поддерживать сие обвинение и как неверно истолковывают и не к месту применяют догмат, на котором оно основано. Чтобы составить правильное суждение об этом важном предмете, будет вполне кстати исследовать смысл, вложенный в требование, согласно которому сохранить свободу можно, лишь разделив и сделав автономными три главные ветви власти.

Оракулом, к которому по этому вопросу всегда обращаются, был не кто иной, как прославленный Монтескье*. Если даже он и не является автором сей бесценной аксиомы политической науки, ему по крайней мере принадлежит заслуга в том, что он преподнес ее и нагляднейшим образом представил вниманию человечества. Попытаемся же прежде всего разобраться в значении, какое он сам ей придавал.

Британское государственное устройство было для Монтескье тем же, чем Гомер для критиков, разбирающих эпическую поэзию. Если последние считали бессмертные творения барда за совершенный образец, из которого следовало выводить все законы и правила эпического искусства и по которому все сходные произведения единственно и можно было судить, то наш великий политический критик, вероятно, видел в государственном устройстве Англии эталон или, пользуясь его собственным выражением, зерцало политической свободы, что он и изложил в форме простейших истин, поведав миру несколько основных принципов сей исключительной системы. И дабы с уверенностью избежать ошибки в толковании того, какое значение он ей придавал, обратимся к источнику, из которого почерпнута сама аксиома.

Уже при беглом взгляде на государственное устройство Британии нельзя не заметить, что законодательная, исполнительная и судебная власть никоим образом полностью не разделены и не совсем автономны. Глава исполнительной власти входит частью в законодательную власть. Он один пользуется прерогативой заключать с иноземными государями договоры, каковые по заключении, при некоторых оговорках, имеют силу законов. Им же назначаются все члены судебного департамента, которые могут быть смещены им по заявлению обеих парламентских палат и преобразованы, когда ему это [c.324] желательно, в один из его конституционных советов. Также одна из ветвей законодательной власти образует большой конституционный совет при главе исполнительной власти, меж тем как, с другой стороны, в случаях отстранения от должности решение об этом выносит не судебная, а законодательная власть, как и во всех других случаях она наделяется верховной апелляционной юрисдикцией. В свою очередь судьи и поныне связаны с законодательным собранием, присутствуя на его заседаниях и участвуя в них, правда, без права голоса.

Из этих фактов, которыми руководствовался Монтескье, напрашивается бесспорное заключение, что, говоря “не может быть свободы там, где законодательная и исполнительная власть объединены в одном лице или в группе должностных лиц” или “если судебная власть не отделена от законодательной и исполнительной”, он вовсе не имел в виду, будто эти три ветви власти не должны иметь частичного действия или контроля над деятельностью друг друга. Его мысль, как она передана в его словах, а еще решительнее в примерах, которые, нв его взгляд, являются образцом, сводится лишь к тому, что там, где вся власть одной ветви исправляется теми же руками, коим принадлежит вся власть другой, основные принципы свободного государственного устройства полностью нарушены. И это было бы так, если бы король, который является единственным главой исполнительной власти, обладал также всей полнотой законодательной, или отправлял правосудие в качестве верховного судьи, или же законодательному собранию принадлежала верховная судебная или верховная исполнительная власть. Однако данное государственное устройство этими грехами не страдает. Глава исполнительной власти, которая возложена на него в полном объеме, не может издавать законы, хотя может наложить вето на любой закон, как не может сам отправлять правосудие, хотя и назначает тех, кто его отправляет. Судьи не наделены прерогативами исполнительной власти, хотя и являются ростками этой ветви, как и не могут брать на себя обязанности законодателей, хотя законодательные комитеты могут давать им советы. Законодательное собрание в полном составе не вправе исполнять никаких судебных процедур, хотя обе палаты [c.325] вправе совместно отстранять судей от должности, а одна из ее ветвей наделена полномочиями высшей судебной инстанции. Точно так же законодательное собрание в полном составе не пользуется прерогативой исполнительной власти, хотя именно одно из его ответвлений и составляет верховный исполнительный орган, а другое, если отстранено в данном случае третье, может судить и осуждать всех чиновников, находящихся на службе исполнительной власти.

Доводы, которыми Монтескье обосновывает свою аксиому, служат дальнейшим пояснением того, что он хотел сказать. “Если власть законодательная и исполнительная соединены в одном лице или учреждении, – говорит он, – то свободы не будет, поскольку можно опасаться, что монарх или сенат станет вводить в действие тиранические законы и также тиранически их применять”. И далее: “Если судебная власть соединена с законодательной, жизнь и свобода подданных окажутся подчинены произволу, ибо судья будет законодателем. Если же судебная власть соединена с исполнительной, судья получает возможность применять насилие, присущее угнетателю”. Некоторые из этих доводов более полно раскрыты в других абзацах, но даже в том кратком изложении, в каком даны здесь, они достаточно изъясняют смысл, который вложен нами в сию прославленную истину сего прославленного автора.

Если мы внимательно рассмотрим конституции некоторых штатов, то обнаружим, несмотря на выспренние, а порою юридически неточные выражения, в которых эта истина там изложена, что нет ни одного случая, когда бы законодательная, исполнительная и судебная власть оказались строго разделены и полностью автономны. В Нью-Гэмпшире, где конституция принята последней, по-видимому, вполне осознали невозможность и нецелесообразность во что бы то ни стало избегать смешения означенных ветвей власти и выразили это, заявив, “что законодательная, исполнительная и судебная власть должны быть разделены и независимы друг от друга в той мере, насколько природа свободного правления допускает сие или насколько это сообразно с цепью связей, соединяющей все государственное устройство в одно нерасторжимое целое и дружеское единство”. Соответственно, по конституции штата, эти [c.326] ветви власти переплетаются. Сенат, который является носителем законодательной власти, выполняет обязанности трибунала в делах отстранения от должности. Президент, являющийся главой исполнительной власти, председательствует в сенате и, помимо равного со всеми голоса для всех случаев, обладает решающим голосом в случае разделения голосов поровну. Сам глава исполнительной власти при известных обстоятельствах ежегодно утверждается в должности сенатом, а его совет выбирается сенатом из числа членов последнего. Также и некоторые чиновники на службе штата назначаются законодателями. А все члены судебного ведомства – исполнительной властью.