Чтение онлайн

Публий [c.482]

Федералист № 74 [73]

Александр Гамильтон

Федералист: Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и Дж. Джея. –

М.: Издательская группа “Прогресс” – “Литера”, 1994. – С. 483–485.

Марта 25, 1788 г.

К народу штата Нью-Йорк

Президент Соединенных Штатов должен быть “главнокомандующим армии и флота Соединенных Штатов и ополчения отдельных штатов, когда оно призывается на действительную службу Соединенных Штатов...”. Правильность этого положения самоочевидна и в то же время настолько соответствует прецедентам конституций штатов вообще, что едва ли есть необходимость объяснять или заставлять выполнять его. Даже в тех из них, где по другим вопросам главное должностное лицо выступает вместе с советом, военная власть по большей части сосредоточена только в его руках. Из всех трудов и забот правления руководство войной особенно требует тех качеств, которые отличают единоличное осуществление власти. Руководство войной подразумевает руководство национальной мощью, а право руководства и распоряжения национальной мощью обычно и составляет важную часть полномочий исполнительной власти.

Президент также “имеет право отсрочки исполнения приговоров, а также помилования за преступления, совершенные против Соединенных Штатов, за исключением случаев осуждения в порядке импичмента”. Гуманизм и хорошая политика в совокупности требуют, чтобы добрая прерогатива помилования минимально ограничивалась или затруднялась. В уголовном кодексе каждой страны так много говорится о необходимой суровости, что без легко осуществимых исключений в пользу совершивших неумышленные преступления правосудие предстанет кровожадным и жестоким. Поскольку чувство ответственности прямо пропорционально ее неделимости, можно сделать вывод, что человек единолично с большей готовностью [c.483] примет в расчет убедительность мотивов в пользу смягчения жесткости закона и с меньшей поддастся соображениям отмщения тому, кто является его объектом. Мысль о том, что судьба такого же создания зависит от твоего sole fiat (да будет так. – лат.), естественно, заставит проявить щепетильность и осторожность. Боязнь обвинений в слабости или потворстве породит равную осмотрительность, хотя и иного рода. С другой стороны, поскольку обычно чем больше людей, тем больше они уверены в себе, они часто могут поощрять друг друга ожесточиться и окажутся менее чувствительными к подозрениям или осуждению за неблагоразумное или притворное милосердие. Человек в одиночку в этих вопросах представляется более склонным расточать милости правительства, чем группа людей.

Правильность предоставления права помилования президенту, если я не ошибаюсь, оспаривалась только по делам о государственной измене. Выдвигалось требование, чтобы это зависело от согласия одной или обеих палат законодательного органа. Я не стану отрицать, что в этом случае существуют серьезные доводы в пользу требования согласия этого органа или его части. Коль скоро государственная измена является преступлением, непосредственно затрагивающим существование общества, после установления по закону вины преступника представляется правильным передать на усмотрение законодательного собрания применение помилования в отношении его. Этому нужно отдать предпочтение, ибо нельзя полностью исключить предположение о потворстве президента. Но есть и серьезнейшие возражения против этого плана. Нет никаких сомнений в том, что осмотрительный и здравомыслящий человек в деликатных обстоятельствах лучше подходит для сбалансирования мотивов в пользу освобождения от наказания, чем многочисленное собрание. Заслуживает особого внимания и то, что государственная измена будет часто связана с подстрекательством к мятежу, которое затронет значительную часть сообщества, как это недавно произошло в [c.484] Массачусетсе (Гамильтон имеет в виду восстание Шейса. См. статью 6. – Ред.). В каждом из таких случаев мы можем ожидать, что представители народа заражены такими же настроениями, которые вызвали к жизни правонарушение. А когда стороны примерно равны, тайные симпатии друзей и фаворитов осужденного лица, использующих доброту и слабость других, могут обеспечить безнаказанность, в то время как нужен террор в назидание другим. С другой стороны, если подстрекательство порождено причинами, вызывавшими недовольство правящей партии, ее сторонники часто оказываются упрямыми и неумолимыми, в то время как политические соображения требуют проявить терпимость и милосердие. Главный аргумент – сосредоточить право помилования в этом случае в руках президента – сводится к следующему: во время мятежа или восстания часто возникают критические моменты, когда своевременное предложение прощения мятежникам или восставшим может восстановить в сообществе спокойствие. Если позволить этому предложению пройти незамеченным, его никогда не окажется возможным повторить. Медленный процесс созыва законодательного собрания или одной из его палат с целью получить санкцию на соответствующие меры часто окажется причиной, по которой будет упущен прекрасный случай. Потеря недели, дня или часа иногда может быть фатальной. Если же, заметим, на случай чрезвычайных обстоятельств президенту иногда будет дароваться дискреционная власть, тогда, во-первых, сомнительно, чтобы по ограниченной конституции эта власть могла быть делегирована законом, во-вторых, бестактно заранее предпринимать любые меры, открывающие перспективу безнаказанности. Принятие описанной процедуры, выходящей за рамки обычного хода вещей, вероятнее, истолкуют как робость или слабость, что поощрит к преступлениям.

Публий [c.485]

Федералист № 75 [74]

Александр Гамильтон

Федералист: Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и Дж. Джея. –

М.: Издательская группа “Прогресс” – “Литера”, 1994. – С. 486–491.

Марта 21, 1788 г.

К народу штата Нью-Йорк

Президент должен иметь право “с совета и согласия Сената заключать международные договоры при условии их одобрения двумя третями присутствующих сенаторов...”. Хотя против этого положения выступали с нападками с различных точек зрения и немалой яростью, я, не колеблясь, твердо заявляю: оно из числа наиболее проработанных и самых бесспорных частей плана. Одно возражение сводится к банальному утверждению о перемешивании властей; некоторые утверждают, что только президент должен иметь право заключать договоры, а другие настаивают: это право должно принадлежать лишь сенату. Еще один источник возражений – указание на малое количество людей, готовящих договор. Часть возражающих придерживается мнения, что в этом деле должна принимать участие палата представителей, а другая, по-видимому, полагает, что не нужно ничего больше, кроме замены формулировки: указать две трети от всех членов сената вместо две трети присутствующих сенаторов. Поскольку я льщу себя надеждой, что суждения в предшествующей статье по поводу этой части плана, должно быть, достаточно, чтобы выставить его в благоприятном свете (вопрос рассмотрен Джоном Джеем в статье 64. – Ред.) для проницательного взгляда, ограничусь теперь несколькими дополнительными замечаниями с учетом в основном указанных возражений.

Что касается перемешивания властей, я сошлюсь на уже сделанные в других местах разъяснения касательно подлинного смысла правила (см. статьи 47 и 48. – Ред.), на которое опираются эти возражения, и приму как должное, как вывод из [c.486] него: союз президента с сенатом в вопросе договоров никоим образом не нарушает этого правила. Отважусь добавить, что конкретный характер полномочий заключать договоры указывает на особую привлекательность этого союза. Хотя несколько государствоведов относят такие полномочия к правам исполнительной власти, очевидно, что это произвольная классификация, ибо при внимательном исследовании их применения обнаруживается: они носят скорее законодательный, чем исполнительный характер, хотя, по-видимому, строго не подпадают под определение любой из этих властей. Суть законодательной власти – издание законов, или, другими словами, предписание правил для регулирования дел в обществе. А выполнение законов и использование общей мощи либо для этой цели, либо для целей совместной обороны, по-видимому, исчерпывают все функции исполнительной власти. Полномочия заключать договоры, очевидно, не принадлежат ни одной, ни другой власти. Они не касаются ни выполнения существующих законов, ни принятия новых и еще меньше использования общей мощи. Их цели – соглашения с иностранными государствами, имеющие силу закона, но проистекающие от обязательств, основанных на доверии. Это не правила, предписываемые сувереном подданным, а соглашения суверена с сувереном. Рассматриваемая нами власть, следовательно, существует отдельно и не подпадает ни под законодательную, ни под исполнительную. Уже подробно рассмотренные в другом месте качества, необходимые для ведения внешних сношений (см. статьи 53 и 64. – Ред.), указывают, что президент лучше всего подходит для этих сделок, в то время как громадное значение доверия и действия договоров в качестве законов сильнейшим образом указывает на необходимость участия всего или части законодательного органа при их заключении.

Как бы ни было уместно и безопасно в правительствах, где должностным лицом является наследственный -монарх, передавать ему все полномочия заключать договоры, но вручать эту власть избираемому на четырехлетний срок должностному лицу небезопасно и [c.487] неуместно. В другой связи отмечалось, и безусловно справедливо, что наследственный монарх, пусть часто угнетатель народа, лично настолько заинтересован в своем правлении, что нет реальной опасности коррумпирования его иностранными державами (см. статью 22. – Ред.). Но человек, поднявшийся от статуса частного гражданина до положения главного должностного лица, обладающий умеренным или тощим состоянием и ожидающий в не очень отдаленное время, что он, возможно, будет вынужден вернуться к состоянию, из которого был взят, может иной раз поддаться соблазну, противостоять которому сверх сил человека, и пожертвовать своим долгом в угоду собственным интересам. Алчный может соблазниться предать интересы государства ради приобретения богатства. Честолюбец – возвыситься с помощью иностранной державы ценой предательства своих избирателей. История отнюдь не дает столь возвышенных примеров человеческих добродетелей, когда нации представится мудрым вверить деликатное и важнейшее дело сношений с остальным миром единоличному распоряжению должностного лица, поставленного в обстоятельства президента Соединенных Штатов.

Доверить право заключать договоры одному сенату означало бы отказаться от преимуществ конституционного посредничества президента в ведении переговоров с иностранными державами. Конечно, верно, что в этом случае у сената будет выбор использовать его в этом качестве, но он может вести дело и в одиночку, а досада или сговор помогут последнему, но не первому. Помимо этого, слуга сената в ранге министра едва ли будет пользоваться доверием и уважением иностранных держав в той же степени, как конституционный представитель нации, и, конечно, не сможет действовать с равным весом и эффективностью. Союз по этой причине утратит значительное преимущество в ведении иностранных дел, а народ – дополнительную безопасность, обеспечиваемую сотрудничеством с президентом. Хотя было бы неразумно доверять только ему в столь важном деле, тем не менее не подлежит сомнению, что его участие существенным образом способствовало бы [c.488] безопасности общества. Можно ясно продемонстрировать, что совместное владение президентом и сенатом рассматриваемым правом дает большую безопасность, чем владение им порознь. И кто бы здраво ни взвешивал обстоятельства, которые должны совпадать при назначении президента, он придет к убеждению, что этот пост по справедливости будут занимать люди такого склада, что их участие в подготовке договоров особенно желательно по причине их мудрости и порядочности.

Суждения, высказанные в предшествующей статье, на которые есть ссылки в другой части этой, применимы с той же убедительностью против допущения палаты представителей к подготовке договоров (см. статью 64. – Ред.). Колеблющееся, а если принять в соображение его будущее увеличение, то и многочисленное, сборище, составляющее этот орган, не обладает важными качествами для оправдания должным образом оказанного ему доверия. Точное и полное знание внешней политики, постоянная верность одним и тем же взглядам, благожелательность и тонкая чувствительность к национальному характеру, умение хранить тайны и стремительность в действиях несовместимы с духом столь изменчивого и большого органа. Сильнейшим доводом против является и усложнение ведения дел из-за необходимости добиваться согласия такого количества различных инстанций. Большая частота обращения к палате представителей и более продолжительное время заседаний палаты в полном составе, дабы получать ее утверждение при последовательном продвижении текста договора, приведут к таким неудобствам и расходам, что одно это обрекает план.

Остается лишь одно возражение, согласно которому придется заменить две трети членов, составляющих сенат, двумя третями присутствующих сенаторов. Во втором разделе нашего исследования было показано, что все условия, предусматривающие подавляющее большинство для принятия решений в любом органе, прямо затрудняют работу правительства и косвенно подчиняют мнение большинства меньшинству. Этого соображения достаточно для формирования нашего мнения о том, что конвент в попытке обеспечить преимущества [c.489] максимального участия в подготовке договора зашел настолько далеко, насколько это совместимо либо с деятельностью общественных советов, либо с разумным уважением к господствующим настроениям в сообществе. Если принять правило о двух третях всего состава сената, то во многих случаях отсутствие сенаторов на практике приведет к единогласию. А история всех политических образований, в которых господствовал этот принцип, является историей бессилия, растерянности и беспорядка. Доказательства тому дают примеры трибунов в Риме, польского сейма, генеральных штатов Нидерландов; а случавшееся в нашей стране делает излишним приводить иностранные примеры.