Чтение онлайн

Администрация Плантагенетов, искусная в Нормандии, еще не оформившаяся в Аквитании, показалась знати очень обременительной [411] . В Нормандии эта знать уже давно была укрощена: феодальная система действовала там со всей своей логической последовательностью к полной выгоде сюзерена. Но нормандских баронов удерживал только страх, великое восстание 1173 г. вполне это подтверждает; порывы энтузиазма в проявлении преданности, вызванные храбростью и великодушием Ричарда Львиное Сердце, и примеры такой непоколебимой верности, как та, которой отличался Вильгельм Маршал, недостаточны, чтобы доказать существование искренней привязанности. Даже в Нормандии многие знатные, находясь в нужде, готовы были стать на сторону того, кто больше даст. В Анжу Генрих II мог укрепить за собой владение графством в первые годы своего царствования лишь ценой войны со своим собственным сыном Жоффруа, которому помогал могущественный барон Пуату, виконт де Туар [412] . В юго-западных областях типичным представителем баронства этой эпохи был Бертран де Борн, воин-поэт, нестерпимый хвастун, который видел удовольствие только в резне и пожарах; из этого маньяка хотели сделать южного патриота, желавшего защитить «национальность»; но он охотно переходил из одного лагеря в другой, когда его побуждала к этому его страсть к драке или какой-нибудь личный интерес [413] . Генрих II в течение первых годов своего царствования занят был, главным образом, подавлением феодальных восстаний, в Пуату. Графы Ангулемский, Маршский, Перигорский, виконты Туарский и Лиможский, сеньоры Сентонжа, а на юг от Гаронны граф Бигорский, — все это были опасные противники. В 1173–1174 гг., поддерживаемые Алиенорой и сыновьями короля, они нашли союзников во всех владениях Генриха II и чуть было не свергли его. После этой отчаянной авантюры Ричард Львиное Сердце был в течение нескольких лет верным наместником своего отца и все свое: время проводил в битвах и в разорении страны. Он составил себе отряд из рыцарей под названием «Миролюбцы» (Pacifiques), чтобы истребить разбойников. Сделавшись королем, Ричард после своего крестового похода на Восток вернулся в Пуату, чтобы там закончить свою беспокойную жизнь. Подстрекаемые под шумок Филиппом-Августом, бароны Пуату до конца оставались враждебны Плантагенетам [414] .

Грубость Ричарда встретила не больше покорности и со стороны бретонцев: в 1196 г. он попытался заставить их отдать ему его племянника Артура; они отказались и обратились к королю Франции. Ричард страшно опустошил Бретань, не добившись ничего, кроме раздражения населения. Ваннский епископ, который оберегал Артура, передал его Филиппу-Августу [415] . Когда Ричард умер перед замком Шалю, знать Бретани, областей по берегам Луары и Пуату признала Артура своим государем.

В принципе духовенство не могло отделять свое дело от дела государя; ведь нового герцога Нормандии опоясывал герцогским мечом архиепископ Руанский; нового герцога Аквитании провозглашали аббатом Сент-Илер-де-Пуатье, и он отправлялся в Лиможский собор получить кольцо св. Валерия при обычных в таких случаях кликах. Большая часть хартий Плантагенетов, относящихся к их заморским землям, являются дарениями, подтверждениями и всякого рода привилегиями в пользу церкви [416] . Зато почти везде они желали, чтобы избирались угодные им прелаты, и требовали предоставления им регалии. В обеих линиях, Вильгельма Завоевателя и Жоффруа Плантагенета, они получили от своих предков в наследство традицию власти, которую поддерживали, несмотря на успехи папства и усиление григорианского духа. Генрих II и Ричард воспретили папским легатам въезд в свои земли, противодействовали захватам, поощряемым новым каноническим правом, поддерживали свои притязания на вмешательство в выборы, даже в почти независимых крупных феодах, как например виконтство Лиможское [417] .

В Нормандии, несмотря на такую тиранию, нормандские епископы проявляли по отношению к Плантагенетам такую преданность, которую только сумасбродства Иоанна Безземельного могли поколебать [418] . Напротив, в Пуату и в Аквитании духовенство сопротивлялось, сначала потому, что вообще власть Плантагенетов не была там твердо обеспечена, а также следствие того, что Людовик VI поколебал здесь авторитет государя, когда добивался содействия церкви браку его сына с Алиенорой: он предоставил архиепископу Бордо, епископам Пуатье, Перигё, Ангулема, Сента и Ажана «полную каноническую свободу для выборов епископов и аббатов, без обязательства оммажа, присяги и верности» [419] . В результата получилось то, что архиепископ Бордосский, Жоффруа дю Леру, смотрел на себя, как на независимого государя, и воображал, что может царствовать над Борделэ. Генриху II и Ричарду часто удавалось овладеть выборами и провести своих кандидатов. Но именно в Бордо, Лиможе, Пуатье происходили конфликты, совершались насилия, грубые изгнания. Иоанн Безземельный, по внушению Алиеноры, решил отдаться под покровительство Бордосского архиепископа, Ильи де Мальмор; этот человек, в сущности, очень мало достойный одобрения, остался верен Иоанну и содействовал тому, чтобы он сохранил за собой Аквитанию [420] .

Между Плантагенетами и заморской буржуазией не было искреннего союза. Даже в Нормандии они отмеривали свои уступки довольно скупо. Коммуны они учреждали только для того, чтобы иметь солдат [421] .

Уже давно короли Англии помышляли о том, чтобы наделить специальными вольностями города, которые по своему положению охраняли подступ к Нормандии и группировались вокруг какого-нибудь замка. Таким был построенный Генрихом I на границе город Вернейль [422] , который в свое время с такой силой отобьет атаки Филиппа-Августа, или Бретейль — важное укрепление, созданное Вильгельмом Завоевателем; кутюмы этого города послужили образцом для сеньоров, основывавших города на границах Уэльса [423] . Но для характеристики политики Плантагенетов в этом отношении типичной является история Руана. Руан получил полезные привилегии судебного порядка, финансового, экономического, но без права самоуправления, по хартиям Генриха I, Жоффруа и Генриха Плантагенета. Около 1170 г. он принял титул «коммуны», и были составлены его «установления» (Etablissements) [424] , столь знаменитые в истории городских вольностей. Но этот титул «коммуны» в отношении Руана является довольно обманчивым: государь сохранял право высшего суда (haute justice), сам избирал мэра из представляемого ему списка кандидатов, контролировал муниципальную администрацию. С другой стороны, жители этого города несут строго определенные военные обязанности. Мэр является начальником милиции; когда он, по приказанию короля, созывает людей коммуны и ведет их в поход, никто не смеет ослушаться:

«Если коммуна должна выступить за пределы страны, по приказанию короля или его юстициария, мэр и эшевены назначат тех, кто должен будет охранять город; тот, кого после выступления найдут в городе, будет уличан оставшимися для охраны города и представлен в распоряжение мэра и эшевенов на предмет разрушения его дома или присуждения к штрафу в 100 шиллингов, если у него нет дома. Если в то время, когда коммуна находится в походе, кто-нибудь уйдет без разрешения мэра и эшевенов, то он также поступит в их распоряжение» [425] .

«Руанские установления» сделались образцом городских хартий. Плантагенеты обеспечили им распространение, потому что в них они находили двойную выгоду — вследствие значительного ограничения муниципальных вольностей, а также вследствие гарантий военной службы горожан. В течение десяти лет, которые предшествовали завоеванию Нормандии Филиппом-Августом, хартии этого типа были дарованы или навязаны Эврё, Байё, Алансону, Фекану, Гарфлеру, Монтивилье, Фалезу и т. д. [426] . Иоанн Безземельный в тех хартиях, которые он дал в 1202 г., специально обозначает свое: желание, чтобы в таком-то городе была коммуна все время, пока это ему будет угодно, и чтобы эта коммуна немедленно приступила к приготовлениям для сопротивления королю Франции [427] . Таким образом учреждался настоящий городской (вассалитет, который допускал также и субинфеодацию.

В Аквитании Плантагенеты встретили больше затруднений. Герцогские города, управляемые непосредственно прево или сенешалами, с трудом переносили их вымогательства. Пуатье во времена Людовика VII попытался сбросить с себя это ярмо. Генрих II, в тот период, когда угрозы со стороны феодалов принудили его к уступкам, между 1173 и 1178 гг., даровал этому городу и Ла-Рошели коммунальную хартию, которая сводилась к вольностям Руана. Алиенора и Иоанн распространили эту систему, и Байонна, Ниор, Сент, Сен-Жан-д'Анжели и остров (Элерон получили хартии, в общем составленные по образцу руанской и ла-рошельской, для того чтобы (как это и оговаривалось) иметь возможность лучше защищать права короля Англии и их собственные права [428] . Приблизительно в то же самое время Бордо, живший особой жизнью, также сделался коммуной, управляемой своими выборными должностными лицами (jurats), но он пользовался гораздо большей независимостью [429] . Что касается Лиможа и Ангулема, то их отношения с Генрихом II и Ричардом были очень бурными; горожане сражались за независимость своих графой, и только в 1204 г. Ангулем, сделавшийся доменом Иоанна Безземельного, получил ла-рошельскую хартию [430] .

Система «Установлений» Руана и Ла-Рошели — это надо повторить — имела своей целью дать королю Англии сильные, хорошо защищенные города и обученных горожан, готовых принять участие в военном походе. Город находился в руках муниципальной аристократии, верность которой учитывалась. Расчет этот был верен лишь отчасти: высшие слои города в будущем станут считаться только, со своими непосредственными интересами.

Генриха II обвиняли в стремлении к мировому владычеству. Эта древнеримская мечта была мечтой многих людей в средние века, но во всяком случае несомненно; что Генрих II отличался огромным честолюбием. Он хотел распространить свою власть до берегов Средиземного моря и по ту сторону Альп [431] . Мы видели, что он предъявлял притязания на возвращение Тулузского графства, старинного владения Аквитании; его сын Ричард принял оммаж от графа Раймонда VI. Союз с графом барселонским (1159 г.), брак одной из дочерей Генриха II с королем Кастилии (1170 г.) и Ричарда с Беренгардой Наваррской (1191 г.), намеченный союз Иоанна Безземельного с наследницей Савойи (1173 г.), оммаж Ричарда императору Генриху VI за королевство Арелатское и Бургундское (1193 г.), его властное поведение в Сицилии (1190–1191 гг.), честолюбивая мечта, которую лелеял Ричард, наложить руку на Иерусалимское королевство и на восточную империю и заставить выбрать себя императором после смерти Генриха VI, — все эти факты, все эти не удавшиеся планы выдают манию величия, которая, без сомнения, способствовала ослаблению и крушению «анжуйской империи» [432] . Но если бы у Франции, во время этих бурь конца XII в., не было такого человека, как Филипп-Август, то капетингская королевская власть, стиснутая со всех сторон, без сомнения, не устояла бы. Краткий очерк, который мы только что сделали, приводит действительно к тому выводу, что нормандские короли подготовили, а первые два Плантагенета осуществили создание самой сильной феодальной монархии, какую только знала Европа. В некоторых отношениях она даже разбивала феодальные рамки и свои принципы и приемы она заимствовала от управления Карла Великого. Чтобы остановить ее успехи, нужно было большое и продолжительное усилие.

За время от развода Людовика VII с Алиенорой и образования анжуйской державы до того момента, когда Филипп-Август нашел способ отнять наследственные владения у Иоанна Безземельного, три крупных факта являются преобладающими в истории капетингской монархии: ее авторитет растет в королевстве и она находит себе новую опору, горожан; ей приходится пускать в ход почти все свои средства, и старые и новые, в изнурительной борьбе против анжуйской династии; наконец, ее честолюбивое стремление победить в этом давнишнем споре, жить и расти, наталкивается на две старые традиционные силы, на империю и святой престол, которым нет никакого дела до столкновения между «мелкими королями» Запада, но которые хотят восстановить мир среди христиан и увлечь их в крестовый поход, в котором Капетинги могут лишь напрасно истощать свои силы.