Чтение онлайн

Удивительно, что Капетинги смогли в течение целого полувека сопротивляться Плантагенетам. С севера, с запада, с юга королевский домен, все еще незначительный, подвергался угрозе. Какие средства, какие обстоятельства могли использовать с выгодой для себя Людовик VII и молодой Филипп-Август?

Самым важным ресурсом королевской власти был личный гений короля. Людовик VII, который будет иметь своим преемником перворазрядного государственного человека, и сам был в молодости активен и воинствен и на всю жизнь сохранил способность быть жестким и даже жестоким [433] . Но измена Алиеноры, которую он страстно любил, и неудача крестового похода усилили его склонность к благочестию и покорность церкви и притупили в нем способность судить, решать и настаивать. Церковные писатели осыпают его похвалами за благочестие, смирение, простоту нравов, но к этому прибавляют, что его легко было обмануть и что он был «почти идиотом» [434] . Едва он достиг пятидесятидевятилетнего возраста, с ним, в самом начале 1179 г., сделался частичный паралич. С этих пор он начал чахнуть. 1 ноября приступили к помазанию на царство его наследника Филиппа, которому только что минуло четырнадцать лет; официально было два короля, царствовавших совместно, что, впрочем, не было новостью. В июне 1180 г. советники молодого Филиппа стали высказывать опасения, как бы кто-нибудь не злоупотребил болезненным состоянием старого короля, и у Людовика VII отняли печать [435] .

Родившись в Париже 21 августа 1165 г., Филипп был в возрасте пятнадцати лет, когда умер его отец, — 19 сентября 1180 г. [436] . Пусть не ждут, что мы дадим здесь «портрет» этого великого короля, годный на все время его царствования. Люди меняются. Драмы и опыт жизни, отмеченной великими событиями, изменяют характер и обрезывают крылья честолюбивым мечтам. Филипп, конечно, сильно изменился в течение своего сорокатрехлетнего беспокойного царствования и даже за тот период, который мы теперь изучаем. На склоне своей жизни он станет любителем пожить, осторожным, хитрым, довольно циничным. В тот момент, когда он юношей внезапно встал на путь политической карьеры, полной подвохов, этот «неряшливый мальчик», нервный, впечатлительный, подверженный болезненным страхам и галлюцинациям, любил, однако, дело, охоту и мало думал об учении; его никак не могли обучить. латыни [437] . Мать его, Адель Шампанская, передала ему свой, ум, свою любовь к власти и славе [438] . Ему едва минуло двадцать два года, когда граф Фландрский говорил о нем, что он был осторожен и силен в действии и не забывал ни добра, ни зла [439] .

Опасности, которые он пережил в течение первой части своего царствования, сложные интриги, показавшие ему людей в их настоящем свете, заставили его очень быстро созреть. Его «завещание» 1190 г., которое он продиктовал, имея двадцать пять лет от роду, является делом вполне зрелого и владеющего собой политика. Наконец, крестовый поход, знакомство с миром средиземноморским и восточным довершили его развитие. Мне кажется, что историки не поняли, какое огромное значение имело в этом отношении его двухмесячное путешествие по Италии (октябрь — декабрь 1191 г.). Он увидел Рим с его памятниками, узнал, что такое папская курия, которую он тщетно старался склонить на свою сторону: он мог оценить ее осторожность, хитрость и трудность извлечь из нее какую-нибудь пользу. Он видел большие итальянские республики, как Сиена и Милан, где горожане так могущественны. В Милане он имел свидание с гордым императором Генрихом VI [440] . Но эти годы усиленного формирования, а также серьезная болезнь, которой он страдал в Сирии, изнурили его нервную систему. Он вернулся во Францию физически ослабевшим, лысым, кривым, нервно больным, подверженным неосновательным страхам. Он серьезно верил в то, что Ричард Львиное Сердце хотел его убить. Это состояние неврастении было острым в то время, когда он женился на Изамбуре Датской в 1193 г.; он был бледен и дрожал, когда происходила церемония коронации королевы и не мог закончить обряд венчания [441] . И однако ничто не могло сломить его моральные силы; Ричард и Иоанн Безземельный никогда не находили его ослабевшим.

Как бы рано он ни созрел, все же в первые четыре-пять лет его царствования управляли, очевидно, его родственники и, советники. После смерти Сугерия (13 января 1151 г.) [442] и ухода тамплиера Тьерри Галерана (около 1163 г.) [443] , в окружении Людовика VII не появлялось ни одного выдающегося государственного человека. Можно было думать, что настало время посредственностей, когда Людовик при приближении смерти поручил оберегать молодого короля пустому и непостоянному графу Фландрии, Филиппу Эльзасскому; граф, окруженный блестящим рыцарством, держал королевский меч во время церемонии коронования и выступал в качестве «опекуна», к великому неудовольствию королевы Адели и ее братьев [444] . Шампанцы, однако, скоро взяли верх; на их стороне была очень влиятельная семья советников, Клеманы, мелкие сеньоры из Гатинэ, которые, по-видимому, руководили администрацией в эти критические годы [445] . Около 1184 г. это руководство перешло к Вильгельму Белорукому, Реймскому архиепископу, брату королевы Адели [446] . Во время крестового похода он вместе с королевой Аделью исполнял обязанности «вице-короля»; Филипп-Август в своем завещании 1190 г. поручил именно им заботу о том, чтобы устраивать раз в четыре месяца прием для «выслушивания и разрешения жалоб людей королевства». В этом же документе, рядом с двумя регентами, упоминаются Бернард, Гранмонский приор, Вильгельм де Гарланд, Петр Маршал, клерк Адам и шесть парижских горожан; правительственный персонал набирается в эту эпоху и долго еще будет набираться из мелких сеньоров, клириков, разночинцев Иль-де-Франса и Орлеане. Мы очень мало знаем о них. Мы видим только, что Филипп-Август, возмужав, сумел использовать их компетентность и преданность, требуя в то же время, чтобы его держали в курсе дел и советовались с ним, даже когда он был далекой Клерк Адам был его сборщиком государственных доходов, приор Бернард — советником по религиозным делам [447] .

Что же касается пяти высших должностей, относительно которых можно было бы опасаться, что ими завладеют люди, способные вызвать подозрения в короле, то Филипп-Август должность канцлера те замещал с 1185 г., а должность сенешала Франции упразднил после смерти своего дяди Тибо Блуаского, занимавшего ее. На остальные он назначил доверенных людей, взятых им из Бовэзи: мелких графов Болтонского и Клермонского, Дрё де Мелло, сеньоров Санлиса [448] .

Вокруг этих лиц группировалась «Курия короля», то украшенная баронами и прелатами, случайно приезжавшими или созываемыми на собрание, то сведенная лишь к составу постоянных чиновников. Мы уже описали ее. В течение XII в. она мало изменилась. Здесь не было ничего подобного удивительным успехам в области администрации, финансов, суда, достигнутым по ту сторону Ламанша. Франция отставала на сто лет.

Однако три важные черты отмечают развитие Curia regis. Прежде всего в ней разбирают крупные тяжбы: епископы привлекают к суду герцогов, и графов или какую-нибудь коммуну; так, в 1153 г. епископ Лангрский судится в курии с герцогом Бургундским; в 1165 г. аббат Везелэ — с графом Неверским; в 1190 г. епископ Нуайона — с его горожанами.

С другой стороны, допускают, чтобы дела расследовались и велись профессиональными юристами, как «jurisperitus Мainerius», и случается, что в присутствии баронов произнесение приговора передается именно этим специалистам; прибавим, что «Дворец» Старого Города (Palais de la Cite) в Париже становится главным судебным центром [449] . Наконец, часто устраиваются имеющею важное значение собрания курии [450] , и при Людовике VII они нередко играют решающую роль в вопросе организации крестового похода или ведения воины с Англией. Несомненно, указы общего характера, исходившие от этих собраний, как, например, указ 1155 г. об установлении мира на десять лет в, интересах церкви и народа [451] , не имели никакого практического значения; и только те, которые относились к крестовым походам, были применены на деле. Но было важно то, что король получал для своих больших предприятий, как и для своих судебных приговоров, одобрение своих баронов, и епископов; без них он ничего не мог сделать [452] . Видя, что король Людовик VII необдуманно ввязывается в войну с Жоффруа Плантагенетом, Сугерий пишет ему:

«Подождите до того времени, когда вы будете иметь мнение ваших верных епископов и баронов, которые в силу преданности, которой они обязаны королевству и короне, помогут вам всеми своими силами сделать то, что они вам внушат».

Этот текст ясно указывает на ту выгоду, которую доставляло Капетингам их феодальное право требовать совета у баронов. Свою моральную силу перед церковью и народом Людовик VII и Филипп-Август получали, без сомнения, от помазания на царство и от монархической традиции, но по отношению к баронам они ее заимствовали из своего звания сюзерена. И мы увидим, как Филипп извлекает решительную выгоду из своей феодальной прерогативы. Curia, именно в силу своего феодального характера, делается в его руках опасным орудием.

Что же касается силы материальной, то ее король черпал все еще, главным образом, из своего домена. Людовик VII упустил Аквитанию и ничего не присоединил. Но Филипп уже в первые годы своего царствования наверстал потерянное время. Не говоря уже о нормандских и бэррийских кастелянствах, которые, как мы это увидим, он вырвал у Плантагенетов, он приобрел Артуа благодаря своей женитьбе на Изабелле Геннегауской; а также графство Амьенское, Мондидье, Руа и Перонну. Королевское кастелянство Монтреиль-сюр-Мэр, до тех пор изолированное, оказалось, таким образом, примыкающим к домену, и у королевской власти явились виды на Ламанш [453] . Наконец, в управлении доменом произведено было капитальное нововведение. В течение более чем столетия домен эксплуатировали и им управляли право. Королевский прево обычно владел своей должностью как леном, и стремился сделать ее наследственной; он эксплуатировал королевские земли, собирал доходы, арестовывал и судил преступников, командовал королевским замком в городе, собирал феодальное войско. Некоторые прево уже были проникнуты тем агрессивным и властным духом королевского чиновника, который впоследствии приведет мало-помалу к разложению феодальной организации [454] . Но прево приносили еще больше вреда, чем пользы, своими грабительскими инстинктами и жестокостью, которые выводили из себя церковь, горожан и крестьян; их управление, часто подозрительное, их строптивость беспокоили королевских советников, которые лишь изредка совершали объезды для посещения отдаленных превотств [455] .

У Филиппа-Августа явилась мысль увеличить число этих, ревизий, предложить совершающим объезд советникам оставаться на долгое время для того, чтобы творить суд и наблюдать за поступлением доходов; так мало-помалу возник институт, который должен был лучше содействовать успехам капетингской монархии, институт бальи [456] . Время его учреждения невозможно установить точно, тем более, что термин bailivus употреблялся в смысле вообще агента и должен был еще долго сохранять это неопределенное значение. Однако за — время с 1184 по 1190 г. имеется около пятнадцати писем Филиппа к своим «прево и бальи» [457] , и мы, думается нам, имеем право считать, что здесь дело идет о бальи, делегируемых курией для суда [458] и надзора за прево. Все эти письма имеют целью защищать церкви и аббатства; можно предположить, что одним из мотивов создания этого учреждения и было недовольство духовенства, недостаточно защищенного от грабительства прево и часто ими притесняемого.

Но решающим документом в этом отношении является июньский укав 1190 г., содержащий в, себе Завещание, обнародованное Филиппом перед своим отправлением в Святую Землю. Представляется несомненным, что институт бальи именно при этом получает силу и определенность, которых он раньше не имел. В известном количестве земель, «обозначенных собственными именами», король учредил бальи. Каждый месяц они будут устраивать судебное собрание, в котором жалующиеся найдут немедленно правосудие, и права короля будут охранены; следуемые королю штрафы будут записаны. На трех сессиях, которые ежегодно будут устраиваться в Париже регентами, бальи будут докладывать о делах своих округов. В каждом превотстве они назначат четырех верных людей (prudhommes), мнение которых будут всегда спрашивать; в Париже их будет шесть. Прево не могут быть сменены властью бальи, ни бальи — регентами без утверждения короля, за исключением важных случаев [459] .

По возвращении Филиппа во Францию, за время с 1191 по 1201 г., мы видим бальи действующими в Орлеане, Сансе, Этампе и, в особенности, в землях, вновь присоединенных или угрожаемых: в Артуа, Вермандуа, Бурже, Жизорэ. Они носят различные названия: бальи, офисье, асессор, юстициарий, коннетабль. Это — рыцари, принадлежащие к семьям, которые будут доставлять королевской власти в ХIII в. многочисленных администраторов, как Бетизи, Ла-Шапель [460] ; в этом отношении уже создается традиция.