Чтение онлайн

Это дело, по нашему мнению, внушено Филиппу-Августу и его советникам англо-нормандскими учреждениями [461] . Это даже очевидно. В первые годы царствования Филиппа Генрих II доказал себя дружески расположенным к этому молодому королю, который впоследствии будет так безжалостно травить его; они устраивали свиданья, сообща издали указ в 1184 г. [462] Сыновья Генриха живали при французском дворе. Нормандией, Анжу, Аквитанией управляли сонеталы, являвшиеся крупными бальи, которым был поручен надзор за местными чиновниками, и Капетинги это хорошо знали; у Людовика VII, когда он был герцогом Аквитании, существовали сенешалы [463] . Ежемесячное судебное собрание является учреждением нормандским. Но капетингские бальи еще более похожи на разъездных судей и шерифов Англии; они соединяют в себе обязанности тех и других: как разъездные судьи, они являются от Curia regis и группируются в коллегии, чтобы творить суд и поддерживать прерогативы и права короля; как шерифы, они являются представителями короля, получают от него инструкции, наблюдают за его финансами, отдают ему отчет в том, что происходит. Четыре человека от превотства — это четыре человека, представляющие township в курии графства. Таким образом, оправдывается, по этому определенному пункту, утверждение Рауля Диси [464] , что Филипп заимствовал администрацию у Генриха II.

Главней задачей бальи все более и болею являлось обеспечить исправное ведение финансовых дел. Но надо было также изыскивать новые источники доходов. Людовик VII сравнивая свою скромную жизнь с жизнью короля Англии, говорил: «у нас, французов, только хлеб да вино, и мы и этим довольны» [465] . Филипп-Август находил такую бедность невыносимой и искал способов ввинти из нее.

Пропорционально сделанным присоединениям увеличивались и доходы от домена — всякого рода платежи, налоги взамен повинностей, — обычно находящиеся на откупе у прево. Право постоя и содержания (droit de gIte et de procuration), T. e. право, которое, по древним традициям, предоставлялось королю во время его путешествий, особенно в некоторых церковных землях, жить и кормиться самому и его свите, — это право начинало уже в те времена выкупаться за определенный ежегодный налог. Дорожные пошлины (peages), рыночные (tonlieux), сборы с евреев давали значительные доходы; наконец, существовали штрафы и доходы от суда, канцелярские пошлины, прибыль от чеканки монеты [466] . Этими доходами крупные бароны пользовались в своих княжествах совершенно так же, как Людовик VII и Филипп в королевском домене. Но в качестве патрона большого количества епископств и аббатств вне пределов домена король имел доходы, выходившие из рамок сеньориальных, и уже до начала царствования Филиппа-Августа было бы не вполне правильно говорить, что в финансах Капетингов не было ничего монархического. Регалия, получаемая во время вакантности епископской или аббатской кафедры, могла быть так стеснительна, что церковь стала добиваться ее выкупа [467] . Если не считать английского короля, то ни один крупный вассал не располагал таким обширным правом регалии. На основании именно этого права и престижа короны Филипп требовал от аббатств значительных денежных подарков или же допуска его монеты в их владения [468] . Наконец, король в качестве верховного сюзерена теоретически имел право взимать «рельеф» — пошлину при каждой перемене владельца лена, который тот держал непосредственно от него. Филипп-Aвгуст, начиная с эпохи, изучаемой здесь, стал требовать осуществления этого права. В 1192 г., пользуясь благоприятными обстоятельствами, он потребовал от нового графа Фландрии «рельеф» в размере 5 000 марок серебром труасского веса, что равнялось годовому доходу с этого лена, а с Рено де Даммартена, утвержденного во владении графством булонским, — «рельеф» в 7 000 арраских ливров. В 1199 г. граф Неверский заплатил «рельеф» в 3 000 марок серебром труасского веса. В 1200 г., при заключении договора в Гулэ, Иоанн Безземельный обещал уплатить «рельеф» в 20 000 марок стерлингов [469] . Очень трудно, особенно в период потрясений в области монетного дела, к которому относится изучаемое нами время, дать представление о покупательной силе денег в средние века. Но можно отметить для сравнения, что Филипп обещал консулам Генуи за три года перед этим 5 850 марок за то, чтобы его перевезли в Святую Землю с 650 рыцарями, 1 300 оруженосцами, 1 300 лошадьми с оружием, багажом и продовольствием [470] .

Король имел также право получать феодальную «помощь» (aide) деньгами в четырех случаях (выкупа короля из плена, посвящения в рыцари старшего сына, выдачи замуж дочери, крестового похода). Это был настоящий налог. Но история «помощи» на крестовый поход при Людовике VII и Филиппе-Августе не позволяет думать, что тогда уже настало время для установления королевской подати во Франции. Эта история, которую нужно сопоставить с историей субсидий, испрашивавшихся Филиппом Красивым у трех сословий, является к тому же очень интересной и тем более любопытной, что такая «помощь» получила в XII в. характер международный. На ней следует остановиться.

В 1146 г. на торжественном собрании в Везелэ, где Людовик VII принял крест, у него явилась мысль обложить всех своих подданных, которые не идут в крестовый поход, очевидно, по внушению присутствовавших там представителей; церкви, таких, как Сугерий [471] . Несмотря на то, что Людовик VII обещал [472] не превращать этой субсидии в постоянный налог, она была дурно принята — воплями об ограблении бедных и церквей. В дальнейшем пожелали установить во Франции и Англии общий налог на несколько лет для того, чтобы дать христианам Святой Земли возможность устоять. Людовик VII и Генрих 11 намеревались установить такой налог в 1166 г. [473] У нас есть текст франко-английского указа, изданного в июне 1184 г., озаглавленного: «Постановление о помощи Иерусалимской земле, одобренное Филиппом, королем Франции, и Генрихом, королем Англии, с общего согласия епископов, графов и баронов их земель. Этот налог, установленный соответственно ценности имущества, должен был, взиматься в каждой епархии английской и французской одним тамплиером и одним госпитальером при содействии в каждом приходе священника и двух лояльных прихожан [474] . Мало вероятно, чтобы он был собран. Но не так было с пресловутой «десятиной Саладина», собираемой в пользу крестоносцев, отправляющихся, чтобы отнять у Саладина Иерусалимское королевство. Начиная с января 1188 г., короли Франции и Англии уговорились относительно мер, которые должны были быть при этом приняты, предварительно посоветовавшись с баронами и прелатами своего королевства [475] . За указом, изданным в Ле Маисе Генрихом II после нового собрания, в котором соединились прелаты и бароны, прибывшие из Англии с владельцами материковых ленов, последовал в марте указ Филиппа-Августа [476] ; оба текста взаимно разъясняют друг друга. все клирики, все миряне, — знатные, горожане или крестьяне, — которые не приняли крест, должны под страхом отлучения от церкви уплатить десятину, т. е. десятую часть своего движимого имущества и всех своих годовых доходов. Горожане и крестьяне, принявшие крест, освобождались от десятины только в том случае, если они сделали это с согласия своего сеньора. Сбор, полученный от этой десятины, должен быть передан сеньору, — церковному или светскому, — той земли, на которой жили плательщики, если этот сеньор был крестоносцем (в противном же случае деньги, без сомнения, должны были перейти к ближайшему из стоявших над ним сюзеренов, который принял крест). Согласно указу Генриха II, сбор должен производиться в каждом приходе священником, архипресвитером данного округа, тамплиером, госпитальером, одним оруженосцем и одним клерком короля, одним оруженосцем и одним клерком епископа. В случае спора дело должно быть решено на основании клятвенного показания семи нотаблей во Франции, четырех или шести — в Англии. Клирики во Франции: добились оговорки что они имеют дело только со своим епископом, который уже передаст собранную с них десятину кому следует.

Эти указы имели целью снабдить отправляющихся в крестовый поход сеньоров средствами для существования и для содержания своих спутников; они не представляли никакой непосредственной выгоды для королевских финансов. Но они позволяли Филиппу-Августу, как и Людовику VII, издавать законы для всего королевства, прикрываясь интересами Христа. Дополнительный: указ в марте 1188 г. об отсрочках должникам-крестоносцам и об отмене процентов, изданный Филиппом «по совету с архиепископами, епископами и баронами земли» также имел общегосударственный характер и также был санкционирован угрозой отлучения от церкви [477] .

Так вооружила королевскую власть церковь, повинуясь святому престолу и непреодолимому влечению христианских душ. Папа приказал епископам «проявить щедрость, увлечь свою паству своим примером, вызывать устройство собраний [478] . Но недовольство было огромно. Литература того времени полна жалоб. Очевидно, происходили злоупотребления и скандалы: разоряли бедняков, видели, как какой-нибудь Арнульф де Гин тратил на кутежи деньги, которые ему приносили, а епископ Дургемский покупал себе на них драгоценную посуду [479] . Но церковь особенно боялась того, чтобы это не стало прецедентом. Выдающиеся клирики, как Петр Блуаский и аббат св. Женевьевы в Париже, подстрекали духовенство к ослушанию. Петр Блуаский считал неслыханным, чтобы «защитники церкви ограбляли ее, вместо того чтобы обогащать добычей, полученной от победы» он говорил, что король Франции должен требовать от духовенства только молитв: «плата десятины станет общераспространенной привычкой, и церковь попадет в постыдное рабство» [480] . Генрих II и Ричард Львиное Сердце не слушали воплей попов и требовали уплаты [481] . Но Филипп принужден был уступить. По прошествии года он отменил десятину Саладина по соглашению со своими баронами. Это самое поразительное доказательство могущества церкви во Франции в эту эпоху. Вот начало указа об отмене, постановленной на собрании, бывшем в Париже в середине 1189 г.; в этом указе король Франции как будто приносит публичное покаяние:

«Десятина для возвращения Святой Земли была собрана, один раз. Чтобы безмерность этого дела не послужила примером для будущего, мы, по общей просьбе церковных людей и князей, постановляем этим законом, который сохранит свою силу навсегда, что больше ничего не станут требовать на будущее время на основании этого незаконного побора или по другому подобному поводу. Так как эта помощь, благочестиво предложенная, должна служить для спасения душ верующих, то бог будет скорее оскорблен, чем ублаготворен, предложенной ему жертвой из слез бедняков и вдовиц. Для того, чтобы ни мы, ни другие но могли впредь покуситься на что-либо подобное, мы, властью королевской и публичной властью всех людей церкви и князей королевства, постановляем, что настоящий закон должен не допустить нас осмелиться на подобное дело под страхом вечного осуждения; если, по безрассудной дерзости, мы или кто-нибудь другой покусится на такое дело, мы приказываем считать это недействительным» [482] .

Перед отъездом в Святую Землю Филипп, диктуя свое завещание и предусматривая случай своей смерти там, поручает своего наследника Людовика Французского своим людям, чтобы они в случае надобности помогали ему лично и своим имуществом, а также церквам, чтобы они оказывали сыну содействие, которое они обычно оказывали отцу, но он запрещает им платить какой бы то ни было чрезвычайный налог, пока он будет находиться в Святой Земле [483] .

Но раз вернувшись, он, чтобы иметь возможность справиться с королем Ричардом, пустился во все тяжкие: выжимал из церкви все соки; тех, которые не могли ему дать, солдат, заставлял платить налог; грабил аббатства в землях Плантагенета и, наконец, в 1198 г., в то самое время, когда фанатик Фульк де Нельи проповедовал против ростовщиков, Филипп принял в свои земли беглых евреев, хорошо понимая, какую пользу он извлечет из них [484] . В своем Carolinus, составленном в эту эпоху, Жиль Парижский жалуется на алчность короля: «О, Франция, мучимая фискальными агентами короля, тебе пришлось вытерпеть суровые законы и пережить ужасные времена» [485] . Однако Филипп даже и не покушался установить общий налог вроде английского «щитового» (scutagium) или «поземельного» (carucagium), и у Ричарда оставалось преимущество более значительных средств, и он в конце концов раздавил бы своего соперника, если бы прожил дольше.

Что мы знаем о финансовом управлении Капетингов за период с 1152 по 1201 г.? Самым древним счетом, который у нас сохранился, является общий счет доходов и расходов за время от дня всех святых 1202 г. до вознесения 1203 г. Было бы опасно принять его за бюджет, типичный для царствования Людовика VII и первые двадцать лет царствования Филиппа. Были, невидимому, важные финансовые peep о р мы в самом конце XII в., с другой стороны, в 1202–1203 гг. уже появляются некоторые доходы, собранные в завоеванных нормандских землях. Лучше нам использовать этот счет в одной из последующих глав. Для того периода, который нас сейчас занимает, мы располагаем лишь очень немногими документами [486] . Мы знаем, что прево вычитали из доходов, деньги, нужные для содержания крепостей и выплаты рент, пожалованных королем. Один из них, Жеро де Пуасси, за преступления по своей должности принужден был в 1186 г. заплатить огромный штраф (Ритор говорит, 11 000 марок серебра) [487] и был смещен. Именно в это время Филипп учредил бальи. В своем завещании он поручил шести горожанам Парижа и своему верному Петру Маршалу инкассировать его доходы, которые должны быть доставляемы в Париж в три срока: 1 октября, 2 февраля и в день Вознесения. Существовали также кассы для хранения наличных денег, которые Филипп устраивал для большей безопасности в разных местах [488] ; одна такая касса была при нем в Фретевале в 1194 г., и он ее там лишился. Но настоящее казначейство) было в Тампле, в сундуках, ключи от которых были у тамплиера и у семи казначеев, у каждого по одному. Филипп выразил в Своем завещании желание, чтобы, если он умрет во время крестового похода, половина его казны была отложена «для нужд его сына», а другая роздана церквам и бедным для возмещения убытков, причиненных его войнами и взысканием налога. Отсюда мы видим, что он все еще смотрел на казну, как на свою личную собственность [489] .

А между тем он хотел быть богатым только, для того, чтобы защищать корону. Он, без сомнения, жил просто, расходовал мало и широко пользовался правом постоя. К деньгам он был жаден только для того, чтобы на них строить замки на границах, сооружать военные машины, действие которых он очень ценил, и содержать солдат.

Феодальная военная повинность была ненадежной. Филипп предпочитал систему более верную [490] . Уже у Людовика VII были отряды наемников. Его сын в начале своего царствования пользовался брабантскими бродягами — наводившими страх грабителями, но храбрыми и стойкими воинами. Он учреждал также военные лены или денежные ренты, чтобы всегда иметь арбалетчиков и лучников. Но эти способы были недостаточны. Филипп, по-видимому, прибег к новшеству и возымел мысль систематически применять каролингский принцип военной повинности, которую обязаны нести разночинцы. И этим он также приближался к английским понятиям. Один английский хронист уверяет, что он издал указ, составленный по образцу «Ассизы о вооружении» 1181 г. [491] До нас этот указ не дошел, но мы можем составить о нем понятие, Филипп, конечно, никогда не претендовал на то, чтобы скопировать «Ассизу о вооружении». Генрих II был достаточно могуществен, чтобы принудить к военной повинности всех свободных своего королевства и чтобы восстановить — одновременно и каролингскую традицию и англо-саксонскую. Но король Франции мог обратиться и обращался только к зависящим от него аббатствам, к своим коммунам и в превотства своих доменов. Это и подтверждается «Prisee des sergeants» 1194 г. Каждый раз, когда это было необходимо, Филипп требовал от общин разночинцев и от церковных, список которых приводится в этой «prisee», или известный контингент «сержантов», которым они должны были платить жалованье, или взамен этого налог; отряды были (как в Нормандии и в Англии) кратные десяти или пяти; военную единицу составляли десять человек. Служба продолжалась три месяца. Пеший сержант получал каждый месяц один ливр жалованья, а, следовательно, налог равнялся трем ливрам, если предпочитали взамен выполнения повинности платить налог. Эта система позволяла Филиппу иметь в своем распоряжении в течение целого года две тысячи сержантов. Мы, таким образом, очень далеки от фантастических цифр, имеющихся в хрониках. Но в средние века войска и гарнизоны были очень невелики.

Мы неоднократно вскользь касались вопроса о том, в какой мере Людовик VII и его сын могли рассчитывать на поддержку духовенства, низших классов народа и знати как в пределах домена, так и вне его. Теперь следует основательно заняться этим вопросом.

Столкновения между королевской властью и духовенством, иногда очень острые в первые годы царствования Людовика VII [492] , стали очень редки во второй половине XII в. Обычно между ними царило доброе согласие. Людовик VII — святой человек; он укрывает у себя обоих беглецов, Фому Бекета и Александра III, рискуя вызвать неудовольствие Генриха II и Фридриха Барбароссы. Филипп, правда, не без страха, решается идти сражаться в Святую Землю, а в начале своего царствования он допускает гонения на евреев и их сожжение [493] . Реформа церкви закончилась; принцип канонических выборов восторжествовал, однако право усмотрения осталось за королем и не оспаривалось [494] . Это очень ясно выражено в следующем пункте «Завещания» Филиппа: