Фердинанд, или Новый Радищев
Шрифт:
Теперь Карузы стоят полупустые. На самом перекрестке виднеется заброшенный дом, в котором еще недавно жила старая учителка младших классов. Все местные жители, которые еще не спились, не сидят, не замерзли, не закупались, не удавились, не сошли с ума, не съехали в другие города и веси, ее хорошо помнят, как, наверное, помнит каждый, даже самый забубенный человек, свою первую учительницу, первый класс, теплое сентябрьское утро, хрустящие новые учебники, обернутые в пергаментную бумагу, и кедровый запах круглого, расписного псевдохохломой пенальца с остро наточенными карандашами и еще не обкусанными ручками-вставочками. Известно, что все мы отчасти пишем почерком первой учительницы, которая ставила нам руку, учила писать. У учителки был муж — я еще его застал в живых — лесник, тихий, мирный, робкий человек, что для лесника казалось довольно странным, но для лесовика — обычным делом. Заросший и диковатый, он говорил невнятно, темно, будто ворковал. Поэтому обычно беспощадная к людям народная молва оказалась к нему более-менее благосклонна и дала ему вполне терпимое прозвище: Вася-Голубь [65] .
65
Нельзя не поражаться образности и точности, с которой народное сознание припечатывает названия местностям и прозвища (порой непристойные) людям. И раз данное по народному крещению прозвище уже не отлипает от нареченного никогда. Как рассказывал нам один умный человек из Пушкинских Гор, однажды в деревню, в которой он тогда жил, из города вернулся на ПМЖ земляк с городской женой Анной Петровной. А как в деревне Анну зовут? — Нюрка, Нюшка, конечно! А если их в деревне не одна, то с уточнением: Нюшка Роговская (то есть из Рога), Нюшка Хромая, Нюшка Петрова, Нюшка Городская. Последняя из Нюшек повела отчаянную борьбу со всей деревней, настаивая, чтобы ее именовали только Анной Петровной, но все как один твердили свое: Нюшка да Нюшка. А почему? Неведомо. Только бывало смотришь на нее и думаешь: «Нет, все-таки она не Анна Петровна, а Нюшка, ничего тут не поделаешь».
Несколько лет назад его разбила «кондрашка», или «кондратий». Между прочим, термин бытует с 1708 года, когда казак Кондратий Булавин собственноручно убил (разбил) полковника князя Ю. Долгорукого. Вася-Голубь лежал недвижим, молчал, почти ничего не ел, а только курил и курил сутки напролет крепкую доморощенную махорку из козьих ножек, которые ему сворачивала из газеты и скрепляла слюной жена. Раз проезжая мимо этого дома, я видел, как учителка медленно и осторожно переносила через дорогу в низенькую баньку у затянутого ряской пруда Васю-Голубя, превратившегося в живой скелет. А потом Вася умер, а недавно скончалась и сама учителка. Все многочисленные сараи, хлева и сараюшки, построенные когда-то Васей из светлых, аккуратных бревнышек, теперь уже посерели и почернели. Постройки эти, хаотично сгрудившиеся возле дома, как пенсионеры, стоящие у сберкассы, скособочились каждый по-своему, заросли здешней травой забвения — бурьяном и лебедой. В начале августа строения эти вдруг разом охватывают цветущие пирамидки иван-чая, и на закате дня кажется, что сараи горят. Наверное, скоро так и произойдет — с каждым годом следов грабежа и разрушения видно все больше: выломаны двери, сорваны крыши и все, над чем годами трудился Вася, скоро погибнет — спалит чья-нибудь злая рука, а, может быть, весной с некошеных полей, не торопясь, как змея, подползет к дому, шипя и смрадно воняя, весенний пал [66] . Наверное, так было здесь со времен Марьи Назимовой, а может быть, и раньше: люди что-то строили, пахали, а потом гибли, умирали, и все зарастало бурьяном, сгорало и исчезало…
66
Пал этот — явление порой опасное, особенно когда огонь подползет к зарослям густой травы или кустарника. Тогда огонь взвивается вверх и начинает трещать, как полноценный лесной пожар. Здесь все рассказывают трагическую историю одноногого инвалида дяди Коли, который, будучи пьян, как-то пытался пройти через линию пала и у него нечувствительно быстро загорелась, потом и подломилась целлулоидовая искусственная нога. Потеряв точку опоры, несчастный рухнул прямо во взметнувшееся пламя и погиб как оловянный солдатик. Говорят, что много лет назад смерть от собственной ноги ему предсказала цыганка, как некогда волхв предупреждал князя Олега насчет его любимого коня. Но когда пьяному дяде Коле пьяный тракторист Пугачев у свинофермы случайно переехал левую ногу и ее ампутировали под видом производственной травмы (за что полагалась пенсия), все смеялись над пророчеством цыганки, ибо нога стала причиной не смерти, а неиссякаемого дохода, превышающего трудодни дяди Коли в колхозе во много раз. А зря смеялись!
Однажды проходя по нашей деревне с соседкой Андреевной, я узнал, что тут, неподалеку, на пустыре, заросшем крапивой и лебедой, стоял дом какого-то Ваньки. Он по неведомой ныне причине на сотрудничество с соввластью не шел, в колхоз вступать не хотел и тем самым портил отчетность, не позволяя отрапортовать о стооднопроцентном вхождении крестьян-единоличников в колхоз. Ванька имел полуголую ораву детей, страшно бедствовал, и поэтому отнести его к категории кулаков или середняков и выслать в Сибирь не поднималась рука даже у жестокого начальника из района. Зато Ваньку всячески притесняли, не давали ему покоса, облагали страшным налогом, мучали за недоимки, лишили земли, даже огорода — подрезали землю под самый дом, а он все равно упорствовал в своем заблуждении и стоял на своем. Андреевна говорила, что уполномоченный, собрав весь оброк, порой вдруг требовал принести ему змею. Зачем? Для нужд медицины? «Да пес ево знат, для куражу над людям». Замечу, что змеи здесь порой попадаются, когда за грибами идешь, но чтобы специально найти пресмыкающееся, ноги до колен стопчешь. Чем же Ванька этот занимался, чем кормил семью-то? Старуха махнула клюкой (глубокая старость — это когда показывают на что-то клюкой) в сторону озера: «Вишь там каменья, он жернова для ручных мельниц тесал». И этот истинно египетский труд был ценой русской свободы без выезда…
Впрочем, из путаных объяснений Андреевны я понял, что в истории Ваньки есть свой секрет. Оказывается, во время блужданий по лесам в окрестностях Рога он нашел некий огромный небесный камень (ученые думают, что это — отколовшийся обломок знаменитого Тунгусского метеорита) и начал ковать из него какие-то особенные подковы, которыми приторговывал из-под полы. Подковы эти обладали необыкновенными свойствами возбуждать женскую чувственность — не к коням, конечно, а к верховым, словом, к владельцам коней, подкованных этими волшебными подковами. Из-за этого в округе происходили многочисленные семейные скандалы. Однако подковы, сделанные из какого-то невероятно чистого железа, стремительно истончались, а потом лошади теряли их в непролазных грязях. Вместе с ними для окрестных баб исчезало и все несказанное обаяние гарцующего по деревне джигита. Это приводило к конфликтам новоявленных роландов с Ванькой. В конце концов, утесненный одновременно голодной семьей, безжалостной соввластью и похотливыми роландами, кузнец своего счастья решил испытать его на сопредельной СССР территории. Но при переходе тогдашней советско-пыталовской границы у краснознаменной заставы, известной теперь из уст нашего президента как застава Мертвого Осла Уши, его случайно подстрелил советский погранец, который как раз в это время вышел из своей будки и, укрывшись плащ-палаткой, присел неподалеку по неумолимо большой нужде. Надо же тому случиться, что Ванька в полной тьме, при бушующей в тот час страшной грозе, не просто прошел рядом с сидящим на корточках погранцом (так бы все и обошлось), а буквально наступил на него. Со страху погранец застрелил нарушителя госграницы. Словом, получилось как в гимне советских пограничников на слова Стальского:
Враги ползут на животе, К заветной крадутся черте, Но зорко смотрит в темноте Средь ночи пограничник.Впоследствии его представили к медали «XX лет РККА». Увы, из-за волокиты и начавшейся вскоре Второй мировой войны награда не нашла героя. Лишь много лет спустя, к 50-летию Победы, медаль все-таки торжественно вручили потомкам этого Карацупы. 110-килограммовый метеорит, обнаруженный в заплечном мешке убитого Ваньки, отправили в Москву, и ныне он является гордостью коллекции Всероссийского Геологического музея. Находку его ставят в заслугу советским ученым…
Вернемся к Васе-Голубю. У него жил охотничий пес по кличке Налет — грубое, неласковое, нечесаное, все в репьях животное. Налет частенько леживал прямо у дома учителки, на перекрестке, в пыли. Он чувствовал себя хозяином этого места и не удостаивал приближавшуюся машину даже взглядом, так что пса каждый раз приходилось аккуратно объезжать. После того как Вася, промышлявший охотой и рыбалкой, заболел, у Налета, видно, наступили тяжелые времена. К нему был применен открытый мной применительно к этой местности Второй закон (самообеспечения): «Они кормят только тех, кого ядят».Иначе говоря, Налет, как животное яиц, молока, шерсти, шкурки, мускуса, панд, мяса, жира, сала и вообще дохода не приносящее, полностью перешел на самообеспечение.
Самое важное отступление. Законы местной деревенской жизни.
Первый закон (константа говна)устанавливает непрерывность круговорота говна в природе. Дело в том, что съестным у местных крестьян невозможно разжиться, так как у них не остается ничего лишнего на продажу. Все включено в непрерывный замкнутый цикл круговорота говна: они едят взращенный на фекалиях в полях продукт (преимущественно картошку, капусту и огурцы), вывозят полученное в результате съядения корнеплодов дерьмо на поля же (в местной газете это называют лапидарно: «Органику — на поля!» или «Под угрозой срыва мероприятия по вывозке органики — куда смотрит администрация хозяйства „Борец“?!»), весной на нем же выращивают съедобное, съедают его, получают оранику и т. д.
Третий закон (дистраста)гласит: «Никогда, никому, нигде и ни при каких обстоятельствах не плати за работу вперед — всегда, непременно и обязательно обманут или работу недоделают». Каждый, кто имел дело с деревенскими трудоголиками, может это подтвердить. Обычно, взяв деньги вперед, трудоголик прекращает работу, напивается, а потом начинает обходить твой дом полями и задами. Однако через некоторое время, видимо, считая, что галопирующая инфляция уже сожрала ваш жалкий аванс, он смело выходит на дорогу перед домом, каждый раз обещая сделать несделанное, докосить недокошенное, разрубить недорубленное, достроить недостроенное, унести брошенное (в том числе и собственныеинструменты [67] ), но так и не находит для этого времени…
67
Однажды поздней осенью я нашел в густой траве воткнутый в уже истлевшее от непогоды бревно и проржавевший до полной непригодности топор нанятого мною еще ранней весной горе-плотника, который строил мне баню, но отпросился на минутку, чтобы якобы наносить матери воды, да так и исчез навсегда.
Четвертый закон (Ома)призывает к терпению: «При грозе, независимо от времени ее начала, свет отключат до утра». Благо летом можно долго читать без лампады, да и само явление ночной июльской грозы и ливня божественно прекрасно, во сто раз лучше всяких новостей Первого (да и других) каналов.
Пятый закон (северного нейтралитета),уже отчасти изложенный выше, настаивает: «Пьянку от драки не отличить, не вмешивайся в их конфликты, иначе будешь сам виноват и даже побит».
Шестой закон (антропомониторинга)предупреждает: «Будь готов к неожиданному — никто не знает, что ему (ей) взбредет в голову». Действительно, общаться с аборигенами бывает непросто. Поведение их зачастую непредсказуемо, под крышкой их черепа идет неизвестный науке о мозгах процесс. Какое-то немыслимое сочетание реальных фактов, догадок, фантазий и сплетен порождает порой необъяснимое поведение: глухую-отстраненно-поджатогубую обиду, фамильярно-слюнявое дружелюбие, нескрываемую вражду-агрессию, густо приправленную матерщиной и хамством. Будь настороже, «ибо — как писал князь Владимир Мономах — человек гибнет внезапно».
Наконец, Седьмой закон (забвения)все примиряет: «Забудется все». Добро, зло, благодарности, обиды, непогашенные денежные долги, подарки и услуги прошлого лета уже на следующий год начисто забываются ими. Так, за один год трава поглощает почти без следа взлелеенную и политую потом дачника грядку, как будто ее и никогда тут и не росло. И тогда, казалось бы, уже налаженные отношения с аборигенами нужно выстраивать заново. Эх, — как здесь говорят с досадой, — елка с сукам!
В силу действия закона № 2 я не раз видел Налета в разных окрестных деревнях, порой за десяток километров от Каруз. Он, как и многие другие местные собаки, обегал места скопления питерских дачников в надежде чем-нибудь у них поживиться, в крайнем случае проверить состояние их помоек. У деревенских собак, работавших с дачниками, бытовали в ходу разные техники обольщения. Одни сразу же в силу своего грубого, естественного характера стремились встать с приезжим на равную ногу, дружески сопровождали его в походах по окрестностям, а потом рвались поселиться у них в коридоре (в дом сельские псы категорически не вхожи, а если и попадают туда случайно, то выглядят растерянными и неуклюжими, как механизатор в сапожищах на кремлевской елке в Москве). Обычно они подвергались гонениям из-за своей страшной псиной вони, блохастости и нахальства, что их, как правило, не обижало. Эти деревенские собаки, будучи раз накормлены, тотчас брали кормящих их дачников под охрану, заявляли, что только они будут отныне и навсегда их крышевать, естественно, не бесплатно и только в ночное время. Тогда дачник мог спокойно спать, зная, что охранник не даст никому пройти по деревне незаметно, а обязательно поднимет особо хриплый сторожевой лай.
Познакомившись с горожанином, они привыкли действовать грубо, напористо. Чтобы обратить ваше внимание на свои неотложные нужды насчет пропитания, пес мог тронуть ваше колено жесткой, закорузлой лапой, а затем преданно и в то же время требовательно заглянуть в глаза: «Я тут сижу битый час, гребена мать, животом урчу, а ты, бездельник приезжий, книжки почитываешь, заявления пописываешь!» Любили они развалиться у самого крыльца, выставив белый блохастый живот и все свои причиндалы (нам обычно встречались кобели) в надежде на дружественный пинок. Эта же позиция позволяла им вести постоянный мониторинг перемещения провианта и ценных помоев. Попытки накормить таких псов всегда заканчивались провалом и разорением семьи дачника — у этих животных совершенно не было дна.