Чтение онлайн

Шофер услышал и выглянул из сумерек сеней:

— Тут я.

— Мальчика срочно нужно в больницу.

— А куда я его положу? В цистерну с молоком, что ли?

Лену передернуло от его грубого голоса, но она сдержала себя.

— И в самом деле, везти его довольно опасно. Но и я не могу ничего сделать, — она повернулась к женщине, — здесь, одна…

Губы женщины задрожали:

— Доктор…

— Я не доктор, я только учусь.

— А если умрет?

— Ну что вы? Успокойтесь… — Лена оглядывалась, словно искала у кого-то поддержки. — Правда, такие операции мне приходилось делать, но в операционной, под руководством опытного хирурга.

Шофер топтался у двери:

— Значит, я вам больше не нужен? А то молоко скиснет…

Лена резко тряхнула головой:

— Что значит не нужен? А ну-ка, живо! Мыть руки — будете мне помогать!

Сейчас, вспомнив раскрытый от удивления рот шофера и безумный страх в его глазах, она улыбнулась, а тогда было не до улыбок. Она и сама не представляла себе, как это она решилась на операцию. Но ничего другого не оставалось делать, и Лена еще раз повторила:

— Мыть руки!..

В вагоне было тихо. Старушка уже спала, свернувшись в углу клубочком. Молодожены тоже укладывались на ночлег. Женщина, склонив набок голову и устало сложив на животе руки, тихо сидела, счастливая, умиротворенная, а муж заботливо стелил ей постель.

— Тебе одну подушку или попросить вторую?

— Спасибо. Не беспокойся.

— Я не могу о тебе не беспокоиться, ведь ты моя жена.

— Зачем ты?…

А Лене не спалось. Перед глазами все время стояли грязные башмаки на чистой белой простыне. И слышался голос: «Доктор, помогите!»

«Помогите, помогите, помогите…» — пели колеса, но сквозь это неясное пенье, сквозь дрему Лена вдруг отчетливо и ясно услышала испуганный шепот женщины:

— Смотри, у нее дрожат руки!

Муж, свесившись со второй полки, стал уговаривать женщину:

— Не обращай внимания. Тебе нельзя волноваться. Спи.

Сначала Лена не поняла, о ком это они говорят, и продолжала все так же тихо сидеть на полке. Чемоданчик, подаренный Алексеем Алексеевичем, лежал у нее на коленях, на чемоданчике руки, о них она совсем забыла и, лишь услышав этот шепот, почувствовала, что руки у нее в самом деле дрожат. Странно… Тогда они не дрожали, а теперь, когда уже все позади, когда уже все кончилось… Там, в низкой темной хате, во время операции она больше всего боялась не за себя, а за свои руки. Вдруг они испугаются и начнут дрожать? Конечно, ее рукам уже приходилось делать операции, и они никогда не подводили ее, но рядом с ними всегда были руки учителя. В любой момент они могли прийти на помощь, и сознание этого отгоняло страх. Теперь же они были одни, совсем одни. Длилось это всего два часа, а Лене показалось, что прошла целая вечность. Да еще этот петух! Он, не переставая, горланил под окном, как будто и не было у него никакого другого занятия, как только горланить.

Шофер оказался смышленым парнем и старательно помогал ей. Когда все было кончено, Лена поглядела на него сквозь застилавший глаза пот и спросила:

— Что — разве уже утро?

— Нет, вечер.

— А почему же петух так орет?

— Да он у нас хворый, — объяснила мать мальчика, — целыми днями горланит как одурелый. А он будет жить, доктор? — Она наклонилась над сыном.

— Конечно.

— Век за вас буду бога молить!

Женщина, плача, старалась поймать руку Лены, чтоб поцеловать ее.

— Бога не стоит, — сказала Лена, — все равно не услышит. А лучше попросите шофера, чтоб на обратном пути из районной больницы он прихватил медсестру. А в остальном делайте все так, как я вам сказала… Ну, — Лена благодарно обернулась к шоферу, — теперь можно ехать. Где наша тетка с цыплятами?

Шофер засмеялся:

— Пешком ушла.

— А как же молоко? — спросила Лена.

— А шут с ним; пусть киснет. Ну, вычтут из зарплаты, зато мы с вами дело сделали!

Он так и сказал — «мы», потому что эти несколько часов, что они провели вместе, сблизили их настолько, как не сближают подчас годы.

Когда они уже подъезжали к станции, Лена сказала:

— А ведь мы с вами даже не знакомы. Давайте хоть познакомимся. Меня зовут Лена.

— А меня Михаил.

Теперь, сидя в вагоне, Лена вспоминала, как он это сказал: тепло и задушевно, и улыбнулся ласково. Потом помолчал немного и вдруг спросил:

— А мальчишку?

— Что — мальчишку?

— Ну как звали того мальчишку?

Лена пожала плечами:

— Мать вроде бы называла его Володей.

— А мне кажется, Алешей.

И шофер сокрушенно покачал головой:

— Это ж надо: мы даже не знаем, кого мы спасли!

— Это неважно, — сказала Лена, и колеса запели ей в лад: «Неважно, неважно, неважно…»

Она открыла глаза и, придвинувшись к окну, поглядела в густую темень: дождь уже перестал, и на небе вызвездило. Казалось, звезды с любопытством вглядывались в землю: как вы там, люди? какие вы там, люди?

Все, что написано в этой книге, — правда.

Бывший командир отряда «Победа»

К. И. Новиков (Кочубей)

Рассвет в лесу ленив и неповоротлив, даже летом. Поди дождись, пока он доберется до самых дальних уголков чащобы, согреет дневным светом холодные тени елей и сосен. Ночь разгуливает по лесу, как в своем доме: хочу уйду, а хочу посижу еще немножко, мне тут нравится. Но ночь, как и мы, люди, часто обманывает себя. Она-то хорошо знает, что ей придется уйти, и поскорей, пока день еще не разгорелся.

День начинает свое наступление точно по приказу. Твердые решимостью погибнуть или победить, поднимаются полки рассветных лучей, идут плечом к плечу, как солдаты в строю, солнечная конница поддерживает их с флангов. Под прикрытием такого массированного огня и идет день в атаку, и никогда еще не случалось, чтоб атака захлебнулась.

Удирает во все лопатки ночь, а ветер бежит ей вслед и кричит:

«Победа!»

И тогда оживает лес миллионами голосов, и каждый голос на свой лад славит эту победу.

«Жить!» — поют травы и листья.

«Жить!» — вторят им березы и ели, липы и рябины.

«Жить!» — стонет земля.

Может, все они потому так жадно рвутся к жизни, что за каждым кустом в лесу притаилась смерть. Это партизанский лес.

Я веду репортаж из этого леса, но двадцать пять лет спустя. Ничто уже здесь не напоминает войны, разве что вот этот окоп, который волчица облюбовала для своего логова и вывела в нем шестерку маленьких, славных, таких непохожих на хищников волчат. А еще я видела желудь, он пророс в пустой гильзе патрона и разорвал эту гильзу пополам.