Философия поэзии, поэзия философии
Шрифт:
Державин любил и знал не только Писание, но и чуткой душой философа-поэта воспринимал богатую гимнографию православных служб [76] . Вообще, следовало бы заметить, что в те времена светская культура России еще не вполне сроднилась с библейскими текстами как таковыми: восприятие Библии во многом опосредовалось текстами богослужений.
Есть в оде «Христос» нечто от православного акафиста. В основе же поэтики акафистных славословий лежит тема потрясенности человеческого сознания парадоксами раскрытия Божественных путей в тварном мipe.
76
Знание православной гимнографии отражается в различных поэтических текстах Державина. Вот, например, характерная строчка из послания «Евгению. Жизнь Званская» (1807), посвященного митрополиту и церковному ученому Евгению Болховитинову:
…Мой утреннюет дух Правителю Вселенной…Здесь – явная цитата из великопостного песнопения «Покаяния отверзи ми двери…», которое и поныне исполняется на предпостовых и великопостных всенощных бдениях на музыку современника Державина Артемия Лукьяновича Веделя.
Православная – византийская, а за нею и русская – гимнография во многом строится именно на «обыгрывании» этих парадоксов, что восходит прежде всего к теологии Иоаннова Евангелия и Павловых посланий.
Суть же этих парадоксов примерно такова: в качестве исходных и безусловных берутся предпосылки ветхозаветного иудаистского мышления (Бог – Невещественный, Невместимый, Невыразимый; тварная же Вселенная мыслится в модусе ее непреложного подзаконного порядка) [77] .
77
Великий еврейский поэт Хаим Нахман Бялик, оспаривая христианский взгляд на ветхозаветное представление о Вселенной именно как о Вселенной исключительно подзаконной, говорил о том, что в медитациях отдельных талмудистов и каббалистов подзаконность может сублимироваться в опыте человеческого благоговения и любви (см. его полемику с Францем Шпундой в сб.: Kabbala. Messianismus. Chassidismus. Talmud. – Tel-Aviv: Sinai, 1982, S. 8-10). Однако речь у Бялика идет не столько о Вселенной как таковой, сколько о высоком трансцендирующем опыте отдельных человеческих душ.
Однако же с наступлением «полноты (или – исполнения) времен», а следовательно и полноты Вселенной, с исполнением Божеских предначертаний о подзаконности земных путей [78] , Вселенная уже раскрывается человечеству в ином модусе – в модусе Благодати, «восполняющей» модус Закона [79] .
И здесь – ради вящей встречи Бога и человека «чрез Христа, со Христом и во Христе – peripsum, etcumipso, etinipsum» – уже недостаточен и потому преодолевается и преображается в реальности остающийся в силе, но верою поставленный под вопрос порядок тварной природы, «естества устав»…
78
См. Гал4:4.
79
См. Мф 5:17.
Но всё это из области теологии и метафизики, а также из области историко-научных разысканий, касающихся мистических и теологических предпосылок научного мышления раннего Нового времени. Что же касается поэтического процесса, – то Образу, Лику Христа тесно в рамках аристократической, одической поэтики. Слишком уж велики в этом Образе и внутренняя глубина, и амплитуда духовных парадоксов, и мощь их напряжения.
Людольф Мюллер, о котором я уже упомянал в этом исследовании, размышляя об оде «Христос», писал, что Личность Христа не поддается «высокому штилю»; она требует иного языка, иных изобразительных средств, не укладывается в рамки нормативной поэтики. И сам Державин в поздний период творчества пытался искать эти средства, но маньеризм так и не был им преодолен [80] .
80
См.: L. Muller. Die Ode «Christos» von G.R. Derzavin in Deutscher Ueberset-zung // Unser Ganzes Leben Christus unserm Gott ueberantworten. Studien zur ostkirchliche Spiritualitaet. Fairy von Lilienfeld zum 65. Geburtstag. P. Hauptmann, hg. – Berlin, 1982, S. 334–337.
Образ Христа полнит Собою всю историю мipoвой словесности, но всё же остается неуловимым. Святыня этого вечно недосказанного образа – не только в сверхкосмической славе, не только даже в предельности земной простоты [81] , но и в беспределе унижения и глумления. Или, по словам Апостола, в добровольном принятии Христом «образа раба» [82] . Можно вспомнить в этой связи и слова Торсийского протоиерея из романа Жоржа Бернаноса «Записки сельского священника»: «святыня – она не выспренняя» («La saintete n’est pas sublime…») [83] .
81
Если вспомнить Пастернака: «…Христос говорит притчами из быта, поясняя истину светом повседневности» («Доктор Живаго», кн. 1, ч. 2, гл. 10).
82
Фил 2:7.
83
G. Bernanos. Journal d’un cure de campagne. Nouvelle histoire de Mouchette. – M.: Прогресс, 1981, c. 178.
Проблема «выспренности» классицистической поэзии, проблема непреодоленного «высокого штиля», действительно, имеет немалое отношение к прошлым, настоящим и будущим судьбам восприятия Библии в России.
Ибо, как отмечал в начале прошлого века знаменитый русский библеист Иван Евсеевич Евсеев (1868–1921), выспренний и подчас заведомо архаизированный язык державинской эпохи, наложивший отпечаток на весь характер и восприятие переводов Библии в России, становится отчасти некоей преградой между российским читателем и мipoм библейско-евангельских смыслов [84] .
84
См.: И.Е. Евсеев. Столетняя годовщина русского перевода Библии (1816–1916). – Пг., 1916, с. 38–39. Подробнее о судьбах библейских переводов в России на протяжении XVII)XX вв. см. в монографиях И.А. Чистовича, А.Н. Пыпина, М.И. Рижского, а также в статье: Е.Б. Рашковский. Россия и динамика библейского слова: XVIII–XX века. – «Мир Библии», М., 1995, № 1(3).
Но – применительно к творчеству самого Державина – можно было бы сказать и так: внутренне свободная, перерастающая условности времени державинская муза наложила свой отпечаток на всю историю и эстетику русских библейских текстов. И, стало быть, на весь последующий характер российского творчества и духовности. Это уж воистину – «двери вечности».
И убедиться в этом читатель сможет, припомнив и не отрываясь от этой книги, не только оду «Бог», которую я специально снабдил подробными комментариями, но и с окончательной редакцией стихотворения Державина «Властителям и судиям» (1780–1787). Это стихотворение – переложение Псалма 82/81. Вольнолюбивый смысл и пафос библейского оригинала стоил поэту страхов и волнений на протяжении многих лет жизни [85] . Это переложение поражает сочетанием относительной точности воспроизведения текста псалма (поэт, скорее всего, знал его по церковнославянскому переводу) с удивительной свободой, музыкальностью и пластичностью русского четырехстопного ямба. Последний же, на мой взгляд, как был, так и остается некоей неразменной золотой «валютой» русской поэзии.
85
См.: В.А. Западов. Указ, соч., с. 371–372.
Итак, я предлагаю читателю некоторый опыт медленного и комментированного чтения оды «Бог» – вершинного произведения Державина и одного из вершинных произведений русской философской лирики, где смыслы духовные восполняются глубинными смыслами философского и научного знания. Во всяком случае, ода «Бог» – гениальный сгусток и духовных, и научно-философских исканий «Века Просвещения». Да к тому же – и «Века Просвещения» в послепетровской России. Таков самый главный урок «компрессивной герменевтики» великой державинской оды.
Гаврила Державин
БОГ
О Ты, пространством бесконечный,Живый в движенье вещества,Теченьем времени превечный,Без лиц, в Трех Лицах Божества!Дух всюду сущий и единый,Кому нет места и причины,Кого никто постичь не мог,Кто все собою наполняет,Объемлет, зиждет, сохраняет [86] ,Кого мы называем: Бог.Измерить океан глубокий,Сочесть пески, лучи планетХотя и мог бы ум высокий, —Тебе числа и меры нет! [87] Не могут духи просвещенны,От света Твоего рожденны,Исследовать путей Твоих:Лишь мысль к Тебе взнестись дерзает,В Твоем величье исчезает,Как в вечности прошедший миг [88] .Хаоса бытность довременну Из безднТы вечности воззвал,А вечность, прежде век рожденну,В Себе Самом Ты основал [89] :Себя Собою составляя,Собою из Себя сияя,Ты свет, откуда Свет истек [90] .Создавый все единым словом,В творенье простираясь новом [91] ,Ты был, Ты есть, Ты будешь ввек!Ты цепь существ в Себе вмещаешь,Ее содержишь и живишь;Конец с началом сопрягаешьИ смертию живот даришь.Как искры сыплются, стремятся,Так солнцы от Тебя родятся;Как в мразный, ясный день зимойПылинки инея сверкают,Вратятся, зыблются, сияют,Так звезды в безднах под Тобой.Светил возженных миллионыВ неизмеримости текут,Твои они творят законы,Лучи животворящи льют.Но огненны сии лампады,Иль рдяных кристалей громады,Иль волн златых кипящий сонм,Или горящие эфиры,Иль вкупе все светящи мipы —Перед Тобой – как нощь пред днем [92] .Как капля, в море опущенна,Вся твердь перед Тобой сия.Но что мной зримая вселенна?И что перед Тобою я?В воздушном океане оном,мipы умножа миллиономСтократ других мipoв, – и то,Когда дерзну сравнить с Тобою,Лишь будет точкою одною;А я перед Тобой – ничто.Ничто! – Но Ты во мне сияешьВеличеством Твоих доброт;Во мне Себя изображаешь,Как солнце в малой капле вод [93] .Ничто! – Но жизнь я ощущаю,Несытым некаким летаюВсегда пареньем в высоты;Тебя душа моя быть чает,Вникает, мыслит, рассуждает:Я есмь – конечно, есть и Ты! [94] Ты есть! – природы чин вещает,Гласит мое мне сердце то,Меня мой разум уверяет,Ты есть – ия уж не ничто! [95] Частица целой я вселенной,Поставлен, мнится мне, в почтеннойСредине естества я той,Где кончил тварей Ты телесных,Где начал духов Ты небесных [96] И цепь существ связал всех мной [97] .Я связь мipoв, повсюду сущих,Я крайня степень вещества,Я средоточие живущих,Черта начальна Божества;Я телом в прахе истлеваю,Умом громам повелеваю [98] ,Я царь – я раб – я червь – я бог!Но, будучи я столь чудесен,Отколе происшел? – безвестен,А сам собой я быть не мог.Твое созданье я, Создатель!Твоей премудрости я тварь,Источник жизни, благ Податель,Душа души моей и Царь!Твоей то правде нужно было,Чтоб смертну бездну проходилоМое бессмертно бытие;Чтоб дух мой в смертность облачилсяИ чтоб чрез смерть я возвратился,Отец! – в бессмертие Твое [99] .Неизъяснимый, непостижный!Я знаю, что души моейВоображении бессильныИ тени начертать Твоей;Но если славословить должно,То слабым смертным невозможноТебя ничем иным почтить,Как им к Тебе лишь возвышаться,В бессмертной разности терятьсяИ благодарны слезы лить.86
Деян 17:28; 1 Кор 15:53.
87
Этим четверостишием завершается вышедшая в 1923 г. книга русского физика Александра Александровича Фридмана (1888–1925) «Мир как пространство и время». В этой книге, благодаря сложным математическим выкладкам, опирающимся на труды Альберта Эйнштейна, Фридман обосновывает теорию электромагнитных основ расширяющейся Вселенной (см.: Фридман А.А. Избранные труды. Под ред. проф. Л.С. Полака. – М.: Наука, 1966. С. 322). Вследствие тогдашних жестоких идеологических условий ни сам Державин, ни название его оды не упоминаются. Но эти хорошо известные тогдашним культурным людям державинские строки не могли не быть некоторым философским «посланием» ученого, намекающим на Божественный контекст динамики физической Вселенной. Во всяком случае, Фридман был одним из исследователей, который – именно на уровне современного знания – понял вслед за Эйнштейном, что физический космос является лишь одним из измерений космоса смыслового.
88
Пс 90:4/89:5; 2 Петр 3:8.
89
Быт 1; Притч 8:22–31. Здесь же – отсылка к Никео-Цареградскому Символу веры: «…Иже от Отца рожденного прежде всех век…».
90
Ин 1:1–9.
91
2 Кор 5:17; Гал 6:15.
92
В предшествующем пассаже – объективно – угадываются следы и космологии, но одновременно и мистики ньютоновской эпохи.
93
Пс 8:4–6.
94
Если вдуматься в декартово “Cogito”, – сам мой мыслительный опыт есть, в некотором роде, удостоверение моей внутренней причастности Сущему. Глагол “sum”, обычно переводимый у нас, как «существую», на самом деле означает «есмь». Что и было гениально уловлено Державиным.
95
Темы ренессансной герметики, в частности, учения Дж. Пико дела Мирандолы и М. Фичино о достоинстве человека.
96
Пс 8:6.
97
Статус человека как некоего посредующего существа в общей структуре Вселенной – посредующего между структурами животного мipa и сферою высших духовных существ – одна из важных идей Карла Линнея (1707–1778), создателя классификации и латинской бинарной номенклатуры растений и животных. Десятитомная «Система природы» Линнея увидела свет в 1735 г., а спустя 19 лет (1754) российская Императорская Академия Наук избрала Линнея своим почетным членом. Едва ли Державин читал линнеевы тексты, но идеи великого шведского ученого-натуралиста и натурфилософа не могли не быть известны культурной элите тогдашней России.
98
Уже в конце 1740-х – начале 1750-х гг. в Европе стали известны труды Бенджамина Франклина по статическому и атмосферному электричеству. 26 июля 1753 в Петербурге во время опытов с громоотводомпогиб соратник Ломоносова Георг Вильгельм Рихман. В день гибели своего коллеги и друга Ломоносов писал И.И. Шувалову, что Рихман «…плачевным образом уверил, что электрическую громовую силу отвратить можно /…/ Между тем умер г. Рихман прекрасною смертию, исполняя по своей профессии должность» (М.В. Ломоносов. Сочинения. – М.: Современник, 1987, с. 326). Воистину, гибель Рихмана оказалась историческим удостоверением и «рабской», и царственной судьбы ученого-естествоиспытателя. И возможно – одним из элементов общего контекста державинской оды.
99
1 Кор 15:51–55.
1784.
P.S. И как некое дополнение и приложение к предшествующему нашему исследованию привожу державинскую оду-псалом —
ВЛАСТИТЕЛЯМ И СУДИЯМ
Восстал Всевышний Бог, да судитЗемных богов во сонме их;Доколе, рек, доколь вам будетЩадить неправедных и злых?Ваш долг есть: сохранять законы,На лица сильных не взирать,Без помощи, без обороныСирот и вдов не оставлять.Ваш долг: спасать от бед невинных,Несчастливым задать покров;От сильных защитить бессильных,Исторгнуть бедных из оков.Не внемлют! Видят – и не знают!Покрыты мздою очеса:Злодействы землю потрясают,Неправда зыблет небеса.Цари! Я мнил, вы боги властны,Никто над вами не судья,Но вы, как я подобно, страстныИ также смертны, как и я.И вы подобно так падете,Как с древ увядший лист падет!И вы подобно так умрете,Как ваш последний раб умрет!Воскресни, Боже! Боже правых!И их молению внемли:Приди, суди, карай лукавых,И будь един Царем земли!1780 (?).
Post Scriptum о «Памятнике»
«Памятник» написан поэтом в 1795 г., т. е. написан человеком, разменявшим шестой десяток. По тогдашним понятиям – в возрасте почти что преклонном.
Подобно своему горациеву или ломоносовскому прообразу, подобно будущему «Памятнику» Пушкина, державинский «Памятник» – опыт самосознания и самопознания поэта. Но в отличие от иных «Памятников», державинский содержит в себе некий скрытый момент самоиронии.