Чтение онлайн

Почти всегда он приобретает также характер массового злобного нарциссизма. Так что имеется сразу две причины (нарциссизм и злобность), чтобы бороться с расизмом.

«Это вид печали, – утверждает Декарт, – происходящий от сознания того, что мы совершили какой-то дурной поступок; оно очень горько, потому что причина его зависит только от нас. Но это не мешает ему быть весьма полезным» («Страсти души», часть III, § 191). Это определение с равным, а возможно, и с большим успехом следовало бы отнести к угрызениям совести. Декарт разделял эти два аффекта по признаку сомнения, которое присутствует в угрызениях совести и отсутствует в раскаянии. Однако подобное толкование не прижилось. Более глубокое определение принадлежит Полю Жане (210): «Угрызения совести отличаются от раскаяния, которое являет собой более волевое и менее пассивное состояние души. Раскаяние – почти добродетель; угрызения совести – всего лишь кара» («Трактат об основах философии»). Скажем так: угрызения совести – всего лишь чувство, тогда как раскаяние – уже воление; это болезненное осознание совершенной ошибки, соединенное с желанием избежать подобного в дальнейшем и по мере возможности исправить содеянное. Является ли раскаяние добродетелью? Спиноза так не думал. Во-первых, потому, что раскаяние подразумевает свободу воли («Этика», часть III, «Определение аффектов», 27), следовательно, оно иллюзорно. Гораздо больше пользы принесет изучение причин содеянного и самопознание. Во-вторых, потому, что раскаяние сопряжено с печалью, а всякая добродетель прежде всего радостна. В-третьих, наконец, потому, что раскаяние – не более чем чувство бессилия, но никак не осознание своих возможностей, пусть даже ограниченных: «Раскаяние не составляет добродетели, иными словами, оно не возникает из разума; но тот, кто раскаивается в каком-либо поступке, вдвойне жалок или бессилен» («Этика», часть IV, теорема 54; см. также доказательство, отсылающее к доказательству теоремы 53 о приниженности). Почему же жалок вдвойне? Во-первых, потому, что не удержался от дурного поступка; во-вторых, потому, что не удержался от дурных мыслей. И все-таки раскаяние не в пример лучше сознательного довольства подлеца: «Как страдание, точно так же и стыд, хотя и не составляют добродетели, тем не менее хороши, поскольку они показывают, что человеку, который стыдится, присуще желание жить честно, точно так же как боль называется хорошей, поскольку она показывает, что поврежденная часть еще не загнила. Поэтому хотя человек, который стыдится какого-либо поступка и подвергается в действительности неудовольствию, однако он совершеннее бесстыдного, не имеющего никакого желания жить честно» (часть IV, теорема 58, схолия). Как видим, эта мысль довольно близка идее Жане, по мнению которого раскаяние это почти добродетель. Оно не дотягивает до добродетели, поскольку не является актом, но способно к нему подвести. Мало того, только при условии хотя бы частичного приближения к акту раскаяние и становится возможным, в противном случае следует говорить лишь об угрызениях совести.

«Веселым желанием» называл распутство Ален, имея в виду половую распущенность, и видел в ней «предостережение смеха против страстей». Впрочем, распутство подразумевает и некую долю сознательного упрощения, что позволяет противопоставить его одновременно серьезному отношению к жизни и лицемерию. Распутство кратковременно, как любое желание и любое веселье, иначе оно превращается в одержимость и из предостережения против страстей переходит в очередную страсть.

Скромный и трудолюбивый разум, отвергающий как искушения интуиции и диалектики, так и соблазны абсолюта, тем самым определяя собственные средства познания. Способность к пониманию в ее конечной и определенной форме; наш специфический (т. е. человеческий) доступ к универсальному. Слабая сторона рассудка заключается в его стремлении во всем видеть порядок – из страха «потерять голову».

Умозаключение или, чаще, последовательная серия умозаключений. Рассуждать значит устанавливать истину (если рассуждение верно) посредством выстраивания упорядоченной цепочки других истин. На это можно возразить, что даже верное рассуждение может приводить лишь к установлению вероятности, а то и невозможности правильного решения. Отвечая на это возражение, отмечу, что рассуждение бывает верным только в том случае, когда показывает, что эта вероятность или невозможность истинны. Особенно это замечание важно для философии. Высказывания типа «Вероятно, что мы можем познать что-то» или «Невозможно, чтобы мы могли познать все» суть истинные высказывания, к которым можно прийти путем рассуждения.

Калькуляция (от латинского calculus – камешек, шарик или фишка, т. е. все те предметы, с помощью которых легко вести счет). Расчет – в первую очередь операция с числами или над числами. В более широком смысле расчетом называют любую мыслительную операцию, основанную на арифметической, логической (посредством применения правил или алгоритмов) и даже механической обработке данных. Рассчитывать – значит думать примерно так, как могла бы «думать» машина, поскольку она вроде бы «думает» (искусственный разум). Если бы мышление сводилось к расчету, как полагал Гоббс, это значило бы, что наш разум и есть машина – машина, именуемая мозгом. Однако разум существует лишь благодаря сознанию, что и отличает его от самых совершенных машин. Компьютер, способный почти моментально производить самые сложные операции, не умеет считать, потому что он понятия не имеет о том, что считает. Это позволяет нам дать еще одно определение. Расчет – это мышление, не понимающее, что оно мыслит, или то, что остается от мышления, если каким-либо образом (механически или абстрактно) вынести за скобки присущее ему сознание. Расчет означает наиболее экономичный способ мышления, когда собственно ум мы «сохраняем» для более высоких целей.

«Невозможно передать другому функцию мысли», – говорит Ален. А вот с вычислительной функцией проделать это вполне возможно, почему мы и говорим, что расчет – далеко не все, на что способна мысль.

В одной из своих книг я приводил знаменитое высказывание Гегеля: «Что разумно – то действительно; и что действительно – то разумно». Это вызвало весьма нервную реакцию со стороны Мишеля Полака (211), который в одной из критических статей восклицал: «Как можно повторять такое после Фрейда и открытия квантовой механики!» Я все же продолжаю думать, что можно. Квантовая механика являет собой одну из удивительных побед человеческого разума, а другого такого рационалиста, как Фрейд, придется еще поискать. Мишель Полак утверждает, что мы не имеем абсолютного доступа к абсолюту (реальность «завуалирована») и не способны строить свою жизнь полностью разумно (разум внутри нас не только не является всем, но не является даже самым главным), но сами его рассуждения совершенно рациональны. И с учетом того, какие мы есть, было бы вопиющим противоречием, если бы это было не так. Возьмем для примера бессознательное. Ему нет дела до принципа непротиворечивости, но именно таким способом оно и сохраняет верность этому принципу (бессознательное, действующее по законам логики, было бы противоречием), а психоанализ как наука или рациональная дисциплина возможен лишь при условии уважения этого принципа. Любое противоречие, найденное в текстах Фрейда, стало бы гораздо более весомым возражением против психоанализа, чем самый неразумный бред, вовсе не являющийся противоречием. Безумие так же рационально, как и психическое здоровье (иначе была бы невозможна психиатрия), а сновидение так же рационально (хотя и в другой форме), как бодрствующее сознание. Фрейд придумал психоанализ именно для того, чтобы рационально понять то, что до него считалось иррациональным, и его открытие должно помочь нам строить свою жизнь более разумно.

Но что же такое рационализм? Обычно это слово употребляется в двух значениях.

В широком и наиболее распространенном смысле рационализмом называют определенное доверие к разуму, убеждение, что разум может и должен все понять, во всяком случае в принципе; иными словами, это точка зрения, согласно которой реальность рациональна, а иррационального не существует. Тем самым рационализм противостоит иррационализму, обскурантизму и суеверию. Это дух Просвещения, свет ума.

В узком, техническом, смысле термин «рационализм» принадлежит теории познания. Рационализмом называют учение, согласно которому наш разум не зависит от опыта (поскольку является врожденным или априорным), а опыт возможен только благодаря разуму. В этом смысле рационализм противостоит эмпиризму.

Отсюда нетрудно вывести, что один и тот же философ может быть рационалистом в обоих смыслах (таковы Декарт, Лейбниц, Кант), либо рационалистом в широком, но не в узком смысле (таковы Эпикур, Дидро, Маркс, Кавальес; к этому же течению относит себя и автор этих строк), либо рационалистом в узком, но не в широком смысле (может быть, к ним можно отнести Хайдеггера).

Часть классической философии, посвященная изучению мира и его происхождения. Кант совершенно справедливо показал иллюзорность рациональной космологии и ее неспособность преодолеть неизбежные антиномии. Мир, рассматриваемый как совокупность феноменов, сам не является феноменом. Мир – не объект возможного опыта, а всего лишь идея нашего разума, из которой невозможно извлечь какое бы то ни было знание. Дело за физиками.

То, что соответствует теоретическому разуму, иначе говоря, то, что разум способен осмыслить, вычислить (на латыни слово ratio прежде всего означает счет), познать и объяснить, по меньшей мере, в теории. Безумие не менее рационально, чем психическое здоровье (иначе была бы невозможна психиатрия). Но безумие не столь разумно (иначе психиатрия была бы бесполезной).

Ревностное усердие, стремление принести пользу другому человеку, сопровождающееся чувством боязни, что, как бы ни старался, все равно делаешь для него слишком мало. Рвение означает желание сделать больше, чем можешь, говорит Ален, и, добавим, порой больше, чем нужно. Границу между рвением и чрезмерным рвением провести нелегко, настолько она размыта. Разве недостаточно делать все, на что способен? И потом, какими мотивами руководствуется человек, демонстрирующий рвение? Щедростью? Преданностью? Профессиональным долгом? Увы, чаще всего за рвением стоит либо страх заслужить неодобрение, либо желание понравиться, что заставляет относиться к слишком старательным людям с некоторой подозрительностью. Начальство редко попадается на эту удочку, а уж коллеги и того реже.

В распространенном смысле слова видение вещей такими, какие они есть, и способность к ним приспосабливаться. Противоположным реализму в этом смысле является отнюдь не идеализм, а глупость, утопизм или витание в облаках. В эстетическом смысле реализм это любое художественное течение, в значительно большей степени подчиняющее искусство наблюдению за действительностью и подражанию действительности, чем воображению или морали. Исторически можно связать с реализмом определенную эпоху, в частности вторую половину XIX века, когда реализм выступил противником романтизма, как на пороге ХХ века противником реализма выступил уже символизм. Но это слово может употребляться и в более широком смысле: искусство Мольера и Филиппа де Шампеня более реалистично, чем искусство Корнеля или Пуссена, искусство Рембрандта, Караваджо и Сурбарана – чем искусство Боттичелли или Буше. Из приведенных примеров понятно, что в широком толковании слово «реализм» не несет в себе ничего уничижительного. Однако в некоторых случаях оно все же может носить ограничительный характер. Тот факт, что Курбе или Флобер были реалистами в искусстве, нисколько не умаляет их гения. Но то, что термин «реализм» плохо приложим к таким художникам, как Шарден, Стендаль, Рембрандт или Пруст (их творчество отталкивается от реализма, но намного превосходит его), на мой взгляд, свидетельствует о широте их таланта. Возможно, дело в том, что всякий «изм» стремится замкнуть явление в какие-то рамки, а реальность богаче реализма. В этом узком смысле реализм, быть может, грешит излишней будничностью – не то чтобы он чересчур увлекался наблюдательностью, скорее ему не хватает поэзии.