Чтение онлайн

Наконец, в собственно философском смысле реализм это учение, утверждающее, что реальность существует независимо от человеческого разума и доступна, во всяком случае частично, познанию. Например, нравственным реализмом называют теорию, утверждающую, что мораль объективна, а нравственные поступки реальны и не сводимы к какой бы то ни было религиозной иллюзии (см. Рювен Ожиен, «Нравственный реализм», 1999). Но чаще всего термином «реализм» принято обозначать более общее или более метафизическое понятие. В этом случае реализм утверждает не существование той или иной реальности (например, нравственной), но реальности вообще. Несмотря на единство значения термина в указанном техническом смысле, он может обозначать два различных направления мысли – в зависимости от природы рассматриваемой реальности. Есть реализм Идей, универсалий или сверхчувственного (Платон, св. Ансельм или Фреге) и есть реализм чувственного или материального мира (Эпикур, Декарт, Поппер). Первый противостоит номинализму или концептуализму; второй – особой форме идеализма или имматериализма. Необходимо отметить, что эти два течения нередко вступают в спор между собой (Эпикур против Платона), но это происходит далеко не всегда; так Рассел, а в течение некоторого времени и Поппер поддерживали и того и другого.

Совокупность вещей (res) и событий, известных и неизвестных, продолжительных и эфемерных, но существующих в настоящем времени; совокупность всего, что продолжает быть и происходит. Тем самым реальное отличается от истинного – последнее не происходит и не длится, а просто есть. В данный момент, например, я сижу перед компьютером, на столе у меня стоит ваза с цветами, на улице проезжают машины, Земля вращается вокруг Солнца, где-то рождаются и умирают звезды и так далее.

Все это – реальное. Когда букет увянет, я умру, Земля и Солнце исчезнут, вместо нынешних звезд возникнут другие или вообще ничего не возникнет – тогда все это перестанет быть реальным. Однако останется истинным, что все это происходило, как и до того, когда это все произошло, и было истинным, что это будет. Истинное вечно, реальное преходяще. И то и другое совпадают только в настоящем времени, следовательно, они совпадают всегда – относительно данной реальности (но, конечно, не относительно всякой истины). Эта точка соприкосновения реального и истинного и есть то, что мы зовем настоящим. Из этого, разумеется, не следует, что то и другое постоянно находятся в одной плоскости. Что-либо происходит вовсе не потому, что оно было и есть извечно истинным; именно потому, что что-то происходит, оно и становится истинным навсегда. Истина не имеет собственной мощи, силы и реальности; истина – не более чем тень реальности в мышлении, вернее, не тень, а свет, озаряющий для нас и прошлое, и будущее. Материалисты не вполне признают за истиной собственное бытие; рационалисты не вполне отказывают ей в реальном существовании (поскольку истина, даже существующая независимо от реальности, имеет собственные законы – законы логики). Отсюда та трудность, которая подстерегает материалистически мыслящего рационалиста, указывая на его ограниченность. С Богом все было бы гораздо проще. С миром идей тоже. Еще проще – софистика и откровенная глупость. Но кто сказал, что самый простой путь – самый лучший? Да, материализм имеет свои трудности и ограничения, но это еще не повод, чтобы от него отказаться. Если реальное не сводимо к мышлению, каким образом мысль способна охватить его целиком и без преград? Последнее слово всегда остается за реальным, проблема в том, что это не просто одно какое-то слово; это то, что ни одному дискурсу не позволяет адекватно выразить его. Само словечко «реальное» – такое удобное, такое скромное – не более чем этикетка, которую мы наклеиваем на бесконечность молчания, наклеиваем потому, что видим в этом пользу. И все наши слова, все наши мечты, все ошибки суть составные части реального. Это самое пространное, самое полное, самое конкретное множество; разнообразие всего, что дано и может случиться, объект возможного и невозможного опыта. Спиноза называл его природой или Богом, который есть все сущее. Сама дефиниция слова исключает, что есть хоть что-то, что в него не входит.

Иногда служит синонимом зависти, но чаще употребляется в значении одной из форм или разновидностей последней. Завистник стремится к обладанию тем, чем он не располагает и что есть у другого; ревнивец хочет один владеть тем, что, по его мнению, принадлежит ему. Первый страдает от отсутствия чего-либо; второй – от нежелания делить это с другими. Слово «ревность» чаще всего используется применительно к любовным или сексуальным отношениям. Это объясняется тем, что подлинное обладание в этой сфере невозможно – оно всегда будет носить иллюзорный характер. Ревность в результате обретает лишь еще более жестокие формы. Случается, что зависть проходит – либо потому, что человек наконец-то получает желаемое, либо потому, что тот, кому он завидует, в свою очередь, лишается предмета зависти. Но ревность пройти не может. Пока сохраняется любовь, сохраняется и ревность, постоянно подпитывающая самое себя подозрениями и бесконечным толкованием тех или иных знаков. Зависть есть воображаемое отношение к реальности («Ах, как я был бы счастлив, если бы…»). Ревность – скорее реальное отношение к воображаемому («Какое горе, что я…»). У зависти больше общего с надеждой, у ревности – со страхом. Вот почему они неразлучны, хотя путать их между собой не стоит.

Победоносный коллективный бунт; восстание, увенчавшееся хотя бы временным успехом и свержением общественных или государственных структур. Архетипами революций считаются Французская революция 1789 года и социалистическая революция в России 1917 года. Оснований для той и другой было достаточно, ужасов в ходе той и другой было тоже достаточно. Но есть и весьма существенное отличие. Результаты первой так и не были, по большому счету, пересмотрены (Наполеон в такой же мере способствовал их закреплению, как и их отмене), тогда как вторая в конце концов завершилась установлением недоразвитого капитализма в гораздо более дикой и мафиозной форме по сравнению с нашим. Очевидно, дело в том, что изменить государственное устройство все-таки проще, чем общественное (феодализм в основном успел благополучно скончаться еще до 1789 года), а написать новые законы легче, чем создать новую человеческую общность. Чиновники в конечном итоге всегда подчиняются власти, а вот экономика и люди – нет.

То, что задает какое-либо правило, направление, дает путеводную нить, хотя нельзя сказать, что же это такое. У Канта, в частности, регулятивное начало противостоит конститутивному. Например, идея о том, что природа имеет конечную цель, есть не более чем принцип, регулирующий способность разума к суждению: поиск этой цели полезен, но доказательство ее невозможно («Критика способности суждения», § 67 и § 75). Чем еще объяснить существование глаза, если не тем, что он нужен для зрения? Но как доказать, что это именно так, а не иначе? Это невозможно. Значит, мы должны, как говорил один из моих преподавателей, поступать так, как если бы это было так, понимая, что никогда не сможем этого доказать. Регулирующий принцип задает направление, в котором нам следует двигаться, но не способен определить, с чем мы имеем дело (поскольку не является конститутивным). Он помогает мыслить, но не достаточен для познания.

Совокупность верований и обрядов, имеющих объектом Бога или многих богов. Это и придает религии связность (по одной из возможных, хотя и сомнительных гипотез, этимология слова восходит к латинскому глаголу religare – связывать; религия, таким образом, связывает верующих между собой и связывает их с Богом) и смысл (возможно, существует что-то и кроме этого мира, и это что-то может быть его целью или его значением). Кому не хотелось бы об этом помечтать? Однако ничто не доказывает, что за этим стоит нечто большее, чем просто мечта.

«Верить в Бога, – пишет Витгенштейн, – значит видеть, что жизнь имеет смысл». Скажем лучше – верить, что жизнь имеет смысл, и принимать этот смысл всерьез. Тем самым религия противостоит юмору и познанию; ведь религия это словно бы наконец обретенный (пусть и темный), пожинаемый (вторая гипотеза, столь же возможная и сомнительная, как первая, возводит этимологию слова к глаголу religere – пожинать), вновь и вновь прочитываемый (третья гипотеза: relegere – перечитывать) смысл смыслов, воспринимаемый как абсолютная реальность и в то же время служащий объектом поклонения. Но поскольку смысл этот постоянно отсутствует, религия заменяет его надеждой и верой. То, чего нам так не хватает (смысл), само не ощущает нехватки ни в чем, и в один прекрасный день будет нам дано. Надо только молиться, верить и быть послушными. Всякая религия логически подводит к догматической морали или вытекает из нее: добро она возводит в истину, долг в закон, добродетель в повиновение. Боссюэ сумел сформулировать главное в религии в единственной фразе: «Все добро – от Бога, все зло – от нас». Религия есть способ устыдить разум. Mea culpa, mea maxima culpa… (Моя вина, моя большая вина (лат.). – Начальные слова католической покаянной молитвы. – Прим. ред.). Но порой именно это ее и спасает. Лучше стыд, чем бесстыдство (Спиноза. «Этика», часть IV, теорема 58, схолия). Лучше покорная добродетель, чем никакой. Лучше любить Бога, чем не любить ничего или только себя. Впрочем, эта любовь, как и всякая другая, дарит радость и служит источником радости («Все, что приносит радость, – хорошо»; Спиноза. «Этика», часть IV, Прибавление, 30), а значит, и источником любви. Именно в этом заключается сильная сторона святости и истинная сторона религии. Я знал в своей жизни нескольких по-настоящему верующих людей, моральное превосходство которых, во всяком случае надо мной, было столь очевидным и столь явно проистекало из их веры, что я бы поостерегся осуждать религию. Религия заслуживает ненависти только в том случае, если ведет к ненависти и насилию. Но тогда она перестает быть религией и превращается в фанатизм.

Учение, утверждающее невозможность абсолютного учения. В широком смысле слова это, конечно, не более чем трюизм. Разве конечный разум способен получить абсолютный доступ к абсолюту, если абсолют есть бесконечный разум или вообще не есть разум? Подлинный смысл понятие релятивизма обретает только в специальном значении, выступающем в двух основных формах. Действительно, необходимо различать, с одной стороны, эпистемический, или гносеологический, релятивизм и, с другой стороны, этический, или нормативный, релятивизм. Обе эти формы могут выступать как слитые воедино (например, у Монтеня), так и разделенные (например, у Спинозы – вторая форма, у Канта – первая).

Эпистемический или гносеологический релятивизм утверждает относительность всякого знания и говорит, что мы не имеем доступа ни к одной абсолютной истине. Он противостоит теоретическому догматизму. Может быть, это одна из форм скептицизма? Не совсем, поскольку относительное знание все-таки является знанием и даже может в рамках своего порядка считаться твердо установленным. В этом смысле безусловными релятивистами являются Монтень и Юм, но также и Кант, который вовсе не был скептиком, как и большинство нынешних ученых. В этом и состоит один из парадоксов квантовой физики: чем больше мы познаем мир, тем слабее в нас ощущение приближения к абсолютному знанию.

Что касается этического или нормативного релятивизма, то он утверждает относительность ценностей. Мы не имеем доступа ни к одной абсолютной ценности; всякое оценочное суждение относится к тому или иному субъекту (субъективизм), к тем или иным генам (биологизм), к определенной эпохе (историзм), к определенному обществу или культуре (социологизм или культурализм) и даже – точка зрения, которую разделяю и я, – ко всему этому, вместе взятому. В этом смысле релятивизм противостоит практическому догматизму. Равнозначен ли он нигилизму? Не обязательно. Относительная ценность не менее реальна и в силу своей относительности не перестает быть ценностью. Например, тот факт, что стоимость товара не является абсолютной (она зависит от условий его производства, рынка, валюты и т. д.), еще не значит, что этот товар вообще ничего не стоит или что цена на него может быть установлена произвольно. Точно так же тот факт, что сострадание ценится по-разному (в зависимости от культуры, эпохи и отдельных людей), еще не значит, что оно вообще не ценится или ценится наравне с равнодушием или жестокостью. Я бы даже сказал так: ценность может быть относительной лишь при условии, что она существует в качестве ценности той или иной группы людей и является для них тем, чем никогда не станет чистое небытие. Релятивизм, вовсе не обязательно приводящий к нигилизму (который является лишь его утрированной формой, как по отношению к гносеологическому релятивизму или умеренному скептицизму такой формой является критикуемый Юмом крайний скептицизм, тогда как умеренный скептицизм он как раз и проповедовал), есть скорее веский довод против него (в интеллектуальном плане) и причина противостоять ему (в моральном плане). По существу, это та же самая причина, по которой релятивизм противостоит и практическому догматизму. Два последних течения сближает между собой общее стремление к признанию исключительно абсолютных ценностей: одни утверждают, что такие ценности существуют (практический догматизм), другие это отрицают (нигилизм), но это расхождение предполагает согласие в чем-то основополагающем, что можно назвать стремлением к абсолютизации. Релятивисты далеко не так требовательны и гораздо более здравомыслящи. Они не ищут абсолют, чтобы в результате обнаружить небытие. Они интересуются реальными условиями рынка (в отношении экономических ценностей), истории, общества и жизни людей (в отношении нравственных, политических и духовных ценностей) и в результате находят достаточно, чтобы с этим можно было жить или в крайнем случае умереть. Пусть кто-нибудь объяснит мне, какие причины могут заставить нигилиста с опасностью для собственной жизни сражаться против варварства и почему ради этой борьбы так уж необходимо провозглашать себя искателем абсолютных ценностей. Но ведь варвар, не раз приходилось слышать мне, скажет вам, что защищает собственные ценности. Например, нацист будет говорить о чистоте расы, культе вождя, нации и силы, которые для него противостоят вашему уважению к правам человека, выдуманным женщинами и евреями. Что я могу на это ответить? Такое действительно происходит, и мне представляется весьма забавным, что в качестве возражения оппоненты апеллируют к той самой реальности, которая и подтверждает мою правоту. Нацист становится нацистом во имя определенных ценностей, а демократ борется с нацизмом во имя других ценностей. Это установленный факт, и он доказывает, что ценности действительно существуют, во всяком случае, существуют для нас и благодаря нам, и этого вполне достаточно. Если вам, чтобы стать антифашистом, необходимо, чтобы и абсолют разделял эти взгляды, это ваше личное дело. Но представьте на миг, что нацистом стал Бог и нам это известно. Вы что, тоже обратитесь в нацистскую веру? Или вообразите себе, что никакого абсолюта вообще нет? Что ж теперь, вы перестанете уважать права человека? Странная это мораль, если она зависит от сомнительной метафизики, а любая метафизика сомнительна.