Чтение онлайн

Система мышления, построенная по принципу коллажа, заимствующая «отовсюду понемножку»; учение, являющее собой смесь учений, своего рода теоретическое «лоскутное одеяло». Вместе с тем эклектизм претендует на последовательность, что отличает его от синкретизма и превращает в подобие философской системы (например, у Лейбница, хоть он и не пользуется этим словом, или у Виктора Кузена (244), который окрестил им свою школу). Тем не менее в современной философии прослеживается тенденция привнесения в термин оттенка предосудительности. Великие мыслители ни у кого ничего не заимствуют: они впитывают и воссоздают, преобразуют и идут вперед. «Пчелы перелетают с цветка на цветок для того, чтобы собрать нектар, – заметил Монтень, впрочем, не он первый, – который они целиком претворяют в мед: ведь это уже больше не тимьян или майоран. Точно так же и то, что человек заимствует у других, будет преобразовано и переплавлено им самим, чтобы стать его собственным творением, то есть собственным его суждением» («Опыты», книга I, глава 26). Как ни банально это сравнение, в общем и целом оно выражает сущность явления. Конечно, мед – это не цветочная смесь. Но это никогда не освобождало пчел от необходимости заниматься грабежом.

Изучение окружающей среды или мест обитания (в переводе с греческого oikos означает «дом»), в более специальном смысле – изучение биотопов (окружающей среды живых организмов), в более общем – изучение биосферы (совокупности биотопов). Не следует путать экологию с экологизмом – идеологией, которая претендует на выражение идей экологии, и с охраной окружающей среды, которая пользуется экологическими идеями. Теоретически вполне возможно использовать экологию для наиболее эффективного загрязнения окружающей среды, хотя на практике к этому все же никто не стремится. В результате само слово «экология» почти всегда приобретает значение норматива, даже строгого предписания. Остается определить, должна ли экология быть поставлена на службу человечеству (это гуманистическая экология) или человечество должно быть поставлено на службу экологии (это радикальная экология). Обе позиции заслуживают уважения, что нисколько не мешает нам отдать предпочтение одной из них или попытаться найти между ними компромисс.

Этимологически это слово означает «закон» или «управление» (nomos) домом (oikos). Первоначально под словом «экономика» понимали домашнюю экономику в смысле управления семейным имуществом, т. е. ресурсами и расходами семьи. Именно в этом значении употреблял термин Монтень, считая задачу ведения экономики «не столько трудной, сколько тягостной». Главное здесь – не расходовать больше, чем имеешь или зарабатываешь; отсюда же и более расхожее значение слова, чаще употребляемого в форме прилагательного «экономный», т. е. нацеленный на ограничение расходов. В современном значении экономика это одновременно и одна из гуманитарных наук, и предмет изучения этой науки. Экономика – это все, что имеет отношение к производству, потреблению и обмену материальными благами, товарами или услугами, как на уровне индивидуумов и предприятий (микроэкономика), так и на уровне общества или всей планеты (макроэкономика). Сегодня это уже не столько искусство снижения расходов, сколько искусство увеличения богатств. Излюбленное поле действия экономики – рынок, на котором царит закон спроса и предложения. Все, что редко, стоит дорого, но при условии, что завладеть этой «редкостью» находится множество желающих (вот почему всякая ценность, даже экономическая, остается субъективной) и что она может быть обменена (вот почему ценность, оставаясь субъективной, в условиях конкретного рынка действует объективно). Если бы в мире все продавалось, в нем безраздельно властвовала бы одна экономика. Этого не происходит только потому, что существуют вещи, которые не стоят ничего (бесплатность), и вещи, не имеющие цены (достоинство, справедливость). Следовательно, избежать всевластия экономики можно лишь частично, в силу исключения из правила или повинуясь долгу. Об этом нам напоминает нищета бедных и алчность богатых.

Наслаждение, вызываемое выставлением себя напоказ, тем большее, чем интимней и непристойней предлагаемая зрителям картина. Эксгибиционизм оскорбляет чувство стыдливости или (если речь идет о любовниках) освобождает от него.

Активный, обдуманный опыт; стремление не столько слышать реальную действительность (опыт) и даже не столько вслушиваться в нее (наблюдение), сколько пытаться задавать ей вопросы. Существует особое понятие научного опыта, который обычно ставит своей целью проверку той или иной гипотезы. Для этого искусственно (чаще всего в лаборатории) создают необычные условия, которые могут быть воспроизведены нужное число раз. При этом предполагается, что идет поиск чего-то, мало того, автор эксперимента почти всегда знает, что именно он ищет; не бывает экспериментов без предварительно выдвинутой гипотезы и соответствующей теории, пусть даже впоследствии выяснится, что она ошибочна или носит преходящий характер. «Для научного ума, – говорит Башляр, – всякое знание есть ответ на вопрос. Если вопрос не задан, не может быть и научного знания. Само собой ничто не разумеется. Нет ничего заранее данного. Все есть результат конструкции» («Формирование научного ума», I). Эксперимент – опыт, не разумеющийся сам собой, это – сконструированный опыт.

Ни один эксперимент не способен доказать истинность той или иной гипотезы и тем более – той или иной теории. Мы ищем доказательство, но находим всего лишь пример или контрпример, и лишь последний является решающим аргументом. Вы можете десять тысяч раз проверить предположение, что природа не терпит пустоты или что более тяжелые тела падают быстрее, чем более легкие, – в результате всех этих проверок все равно нельзя будет сказать, что вы установили истину; но одного-единственного эксперимента, если он поставлен строго и может быть воспроизведен, окажется достаточно, чтобы опровергнуть ваши выводы. Поэтому эксперимент играет решающую, ключевую роль лишь в той степени, в какой он способен опровергнуть ту или иную теорию. Экспериментальные науки движутся вперед путем догадок и опровержений, отмечает Поппер, а не путем индукции и проверки. «Не верифицируемость, а фальсифицируемость системы следует рассматривать в качестве критерия демаркации» («Логика научного исследования», глава I). Именно это позволяет наукам двигаться вперед, не давая им застыть на месте.

Состояние, позволяющее выйти за пределы себя и всего окружающего, дабы раствориться в чем-то другом (в частности, в Боге); своего рода прыжок в трансцендентность или абсолют. Тем самым противостоит энстазу.

Стремление идти до конца в заданном направлении, забывая о том, что и в других направлениях может быть законный интерес или смысл. Если правые ошибаются, значит, правы не левые, а крайне левые.

Точно так же, если считать злом левых, благом будут не правые, а крайне правые. Иначе какой смысл причислять себя к правым или левым? Таким образом, экстремизм есть искушение самых убежденных или преисполненных самой яростной ненависти – двойная опасность и двойная сила.

«Хорошие мысли рождаются только в крайностях», – говорил Луи Альтюссер, и, по всей вероятности, в этом утверждении есть доля истины. Когда об экономике рассуждает марксист или ультралиберал, его идеи с точки зрения их интеллектуальной ценности выглядят почти всегда интереснее, чем рассуждения центриста или социал-демократа. Однако реальная действительность – не то же самое, что идеи, и она оказывает свое сопротивление. «Народ ошибается, – писал Монтень, – гораздо легче ехать по обочинам дороги, где края указывают возможную границу и как бы направляют едущего, чем по широкой и открытой середине, безразлично – природой ли она создана или настлана людьми. Но, конечно, везде по обочинам меньше и благородства, и заслуги» («Опыты», книга III, глава 13). А ведь мало кто из мыслителей отличался таким же радикализмом, как Монтень. И мало кто из живущих вел в жизни себя более умеренно. Хорошие мысли рождаются в крайностях. Но хорошая жизнь возможна только между ними.

«Мудрость есть крайнее проявление жизни», – написал я где-то. Но мудрость – всего лишь философская идея. «И мудрость бывает чрезмерной, – учит тот же Монтень, – и не меньше безумия нуждается в умеренности» («Опыты», книга III, глава 5). Он был действительно мудрым человеком, потому что никогда не верил в мудрость.

Элеей называлась греческая колония, расположенная на юге Италии. Именно там родились Парменид и Зенон Элеат (не путать с основателем стоицизма Зеноном из Китиона), возглавившие так называемую элейскую школу. Если верить тому, что сохранила традиция, они отрицали существование движения, изменения и множественности, настаивая на единстве и неизменной сущности бытия. Элеаты пытались доказать, что видимое и признаваемое расхожим мнением за истинное таковым не является. Отсюда парадоксы Зенона (Ахилл никогда не догонит черепаху; летящая стрела неподвижна и т. д.) и вечное, абсолютное, «сплошное» бытие Парменида. Бытие есть, небытия нет. Значит, изменения (которое предполагает переход от бытия к небытию и от небытия к бытию) не существует. В этом смысле элеаты опровергали учение Гераклита.

Что касается меня, то я, основываясь на труде Марселя Конша («Парменид. Фрагменты поэмы», 1996), вижу в этом учении прежде всего идею вечного присутствия; не отрицание Гераклита, но его понимание sub specie aeternitatis (с точки зрения вечности). В настоящем времени бытие и изменение составляют единое целое. Все меняется (что подтверждает правоту Гераклита), но все меняется только в настоящем, которое постоянно остается тождественным самому себе (что подтверждает правоту Парменида: «Его не было, его не будет, потому что оно есть сейчас»). Таким образом, вечность и время – это одно и то же. Но что именно? Настоящее, которое проходит и в то же время остается неизменным, как стрела в полете, одновременно движущаяся (там, где она была, ее уже нет, а там, где она будет, ее еще нет) и неподвижная (она есть здесь и сейчас).

Этимологически – совокупность избранных, но избранных благодаря случаю или в результате собственных усилий, а не Богом и не народом. Своего рода светская и меритократическая (т. е. получившая власть за счет собственных способностей) аристократия; слой лучших людей, обязанных своим положением лишь собственным талантам или труду. Но было бы ошибкой принимать это определение целиком и полностью. Есть разные элиты (спортивная элита – не то же, что ученая элита, которая, в свою очередь, не то же, что деловая или политическая элита), при близком знакомстве с ними поражающие своей посредственностью. Так, собрание профессуры самого престижного из университетов отнюдь не производит впечатления «сливок человечества». Полагаю, то же относится и к другим кругам, знакомым мне меньше. Никто не может быть лучшим всегда и во всем. Субъект элиты это индивидуум, общая посредственность которого, являющаяся родовым признаком, содержит в себе по меньшей мере одно исключение, связанное с талантом или умением. Это лучше, чем ничего, но это не бог весть что.

Люди часто поражаются, узнав, что такой-то великий философ, оказывается, был нацистом, а такой-то другой – скупердяем или трусом. Все дело в том, что они принадлежали к какой-либо одной элите, а вовсе не ко всем элитам сразу. Поэтому вряд ли стоит удивляться, если министр делает ошибки в правописании.

Любая идейная система, признающая существование элиты или способствующая ее возникновению. Так, республиканский элитаризм, стремящийся к образованию элит, в которых нуждается республика, противостоит аристократизму (настаивающему на воспроизводстве элит «по крови») и эгалитаризму (отрицающему надобность элит как таковых). Вот почему элитаризм приносит двойную пользу. Иначе равенство шансов привело бы к уравниловке, причем по нижнему пределу.