Чтение онлайн

В более узком смысле цивилизация есть подмножество указанного множества: совокупность человеческих творений (произведений, технических достижений, институтов, правил, норм, верований, знаний, навыков и т. д.), свойственная данному обществу и отличающая его от природы и других обществ.

Под влиянием гуманитарных наук, в особенности под влиянием этнологии, в наше время термин «цивилизация» стал практически синонимичным термину «культура». Если настаивать на их разделении, представляется целесообразным оставить за культурой наиболее интеллектуальную часть цивилизации: уровень культуры тем выше, чем лучше мы знаем и ту цивилизацию, частью которой являемся, и все остальные цивилизации.

Вежливость как свидетельство принадлежности к гражданскому обществу или цивилизации. Цивилизованность – умение жить вместе, в том числе, а может быть, и главным образом, с людьми, которых не знаешь.

Пренебрежение условностями, высокими принципами и добрыми чувствами. В философском смысле быть циником (киником) значит никогда не смешивать реальность и благо, бытие и ценность, иначе говоря, «то, что делается», и «то, что должно делаться» (Макиавелли, «Государь», глава XV). В расхожем смысле слова цинизм есть стремление к эффективности, не отягощенное заботой о морали или идеологии. Обычно цинизм считают одной из форм бесстыдства, хотя иногда он принимает форму трезвости мысли, отвергающей притворство и легковерие.

Прежде чем превратиться в недостаток и обрести дурную репутацию, цинизм под именем кинизма был школой добродетели, и, не исключено, самой требовательной к своим адептам. В истории философии кинизм наряду с мегарской школой стал одним из двух звеньев цепочки, протянувшейся от Сократа к стоицизму. Он представляет собой одно из важнейших течений всей античной философии. Школу, созданную учеником Сократа Антисфеном, затем возглавил его великий ученик Диоген. Кинизм – это радикальный номинализм. Не существует никаких абстракций, никакие законы и условности не имеют никакого значения: есть лишь индивидуумы и их поступки. Отсюда – яростная тяга к независимости, признающей лишь свободную добродетель и лишь добродетельную свободу. Это подразумевает необходимость преодолеть в себе животное начало и глупость. Можно ли назвать кинизм аскетическим учением? Пожалуй, но это аскетизм без ханжества. Тот же Диоген, для закалки обнимавший посреди зимы обледенелые статуи, не стеснялся прилюдно заниматься онанизмом. Он считал лицемерие большим злом, чем удовольствие, а удовольствие более здоровым чувством, чем разочарование. К Александру Македонскому он не испытывал ничего, кроме презрения. Свобода и истина прежде всего. Зачем скрывать то, что не является злом, и поклоняться тому, что не является добром?

Древний кинизм Диогена и Кратета и цинизм новейшего времени (Макиавелли) объединяет равное уважение к разделению порядков. Истина не есть благо; то, что делается, не может служить основанием для того, что должно делаться; долг не может заменить эффективность. А раз так, неважно, чему отдавать предпочтение – нравственной добродетели вслед за Диогеном или политической эффективности вслед за Макиавелли. Главное – не смешивать их между собой и не отрекаться ни от того ни от другого.

Киник отказывается принимать свои желания за реальность и отступать перед реальностью своих желаний. Он отказывается поклоняться реальности: вместо молитвы он выбирает деятельность. Он ни во что не верит, но он и не нуждается в вере, чтобы желать. Ему вполне хватает воли к действию.

Древние греки называли киников собаками, потому что они проповедовали свое учение всем желающим на площади cуnosarges (проворных собак) и отвергали всякий стыд. Не случайно своей эмблемой они избрали все ту же собаку. «Я собака, – говорил Диоген, – но собака породистая, из тех, что умеют охранять своих друзей». Добродетель киников не признает веры и закона, но отнюдь не отвергает верности и мужества.

Относящееся к части данного множества, иначе говоря, к одному или нескольким его элементам. Противостоит универсальному (относящемуся ко всем элементам множества) и отличается от единичного (относящегося всего к одному элементу), хотя может его включать. Например, частное высказывание относится к нескольким представителям той или иной совокупности («Некоторые лебеди – черные» или, как скорее выразится логик, «Некоторый лебедь черен») или даже к одному его представителю, если он ничем не определен («какой-то черный лебедь»). Напротив, универсальное высказывание рассматривает субъект (подлежащее) в его расширительном значении. Единичное высказывание также может быть универсальным, если его подлежащее чем-то определено, например именем собственным: «Аристотель – автор “Никомаховой этики”». Это предложение одновременно единично (поскольку относится к единственному индивидууму) и универсально (поскольку определяет его как некую целостность). Слово «частичный» также может обозначать индивидуума, но ничем не определенного (ср.: «частное лицо»). Это просто указание на то, что перед нами – кто-то отдельный, не являющийся всеми людьми сразу.

Всякое человеческое существо независимо от пола и возраста. Именно в этом смысле мы говорим о равенстве людей в правах и достоинстве. Из этого понятия, разумеется, не может быть исключен признак половых различий, тем более что он нисколько не ущемляет единства вида. Напротив, именно половые различия и позволяют человечеству существовать и оставаться человечным. Что такое, в самом деле, человеческое существо? Наделенное речью и разумом животное, живущее в обществе, способное трудиться, смеяться и творить? Ничего подобного. Даже если нам удастся открыть на Земле или на какой-нибудь другой планете вид живых существ, умеющих говорить, мыслить и так далее, это открытие ни в чем не изменит пределов определения человеческого вида. И даже совершенный дебил, лишенный способности к речи и мышлению, не умеющий ни работать, ни творить, ни смеяться, мало того, не обладающий социальным инстинктом (как герой Итара в романе «Дикое дитя»), все равно остается человеком. Такой же точно упрек можно высказать Линнею, автору знаменитого определения: Animal rationale, loquens, errectum, bimane (Разумное прямоходящее двурукое животное, наделенное речью (лат.). – Прим. пер.). Оно относится далеко не ко всем людям, и невозможно доказать, что оно относится только к ним. Ни одно функциональное или нормативное определение не будет приемлемым, поскольку оно потребует исключить из человеческого вида всех, кто не способен нормально функционировать. Поэтому нам придется поискать другой критерий, не функциональный, а генетический, и не нормативный, а специфический. Один из таких критериев, годящийся для любого вида животных, предлагает биология. Это способность давать потомство при скрещивании. Индивид принадлежит к данному виду, если обладает способностью к воспроизводству путем скрещивания с другим членом того же вида и дает потомство, также способное к воспроизводству. Но и это определение касается только вида, но никак не отдельного индивида: бесплодный человек не перестает быть человеком. Следовательно, если мы хотим найти критерий, действенный и на индивидуальном уровне, нам необходимо подойти к решению проблемы с другой стороны, рассматривая не порождение, а филиацию, т. е. преемственность. Тогда мы придем к следующему определению, которое лично мне представляется единственно годным именно для этого определяемого и только для него. Итак, человеческим существом является всякое существо, рожденное от двух человеческих существ. Мне возразят, что такое определение включает в себя логический круг, поскольку предполагает понятие человечества. Однако это не столько слабость определения, сколько факт существования вида, который подразумевается существованием каждого индивида и помимо которого он не может быть определен. Что касается определения самого вида, то это уже задача естественников, от которых мы узнаем, что Нomo sapiens принадлежит к классу млекопитающих и отряду приматов, специфически выделяясь из них (хотя тут могут быть и исключения индивидуального порядка) определенным числом хорошо известных генетических признаков: более крупным мозгом, противостоящим большим пальцем руки, гортанью, способной производить звуки речи, и т. д. Без этих биологических признаков человечество не было бы тем, что оно есть. Но отдельный индивидуум является человеком вовсе не потому, что обладает этими признаками; он может обладать ими потому, что рожден от двух человеческих существ, мало того, он останется человеком, даже если будет лишен какого-либо из этих признаков. Но если человека делает человеком преемственность, человечество на индивидуальном уровне не может быть определено через его совершенства. Физическая неполноценность калеки даже в самой тяжелой форме ни в коей мере не отменяет того, что задано в виде предположения.

Еще одно возражение, которое мне могут выдвинуть, касается репродуктивного клонирования, позволяющего воспроизводить человеческое существо не от двух, а всего от одного индивида. Мне думается, это не столько возражение, сколько серьезный довод против клонирования. Но не потому, что от него пострадает предложенное мной определение (его нетрудно видоизменить: человеческим существом является всякое существо, рожденное по меньшей мере от одного человеческого существа), а потому, что оно заставляет усомниться в одном из самых ценных признаков человечества – рождении от двух разных индивидов третьего; ведь именно потому, что они разные, третий индивид никогда не идентичен ни одному из них. Воспроизведение ни для мужчины ни для женщины никогда не означает точного копирования, и очень хорошо, что не означает. Человеческое существо, рожденное на свет в результате клонирования и от одного-единственного индивида, бесспорно, будет принадлежать к данному виду (что и объясняет видоизменение определения, которое, забегая вперед, я предложил). Но человечество, если эта практика приобретет широкий размах, утратит все богатство различий, а значит, станет менее человечным. Речь идет не о спасении определения, а о спасении бесконечного разнообразия и непредсказуемости человечества. Рождение потомства есть сотворение, а не повторение. И право отличаться от своих родителей является неотъемлемой частью прав человека.

В 1960-е годы считалось хорошим тоном придерживаться мнения, что никакой особенной человеческой натуры не существует: человек, дескать, это культура и свобода. Однако, будь все это так просто, разве стали бы мы пугаться генетических манипуляций с зародышевыми клетками, ответственными за передачу генотипа человека? Истина, на мой взгляд, заключается в том, что человеческая природа все-таки существует или, во всяком случае, существует природа человека, в каждом из нас проявляющаяся как результат естественного процесса антропогенеза. Наша натура это все то, что мы получаем при рождении и генетическим путем передаем, хотя бы частично, своим потомкам. Сегодня мы все лучше начинаем осознавать, насколько важен этот процесс. Все остальное – задача гуманизации, т. е. воспитания и обучения. В этом контексте допустимо говорить о том, что человеческой натуры не существует – не потому, что в человеке нет ничего естественного, т. е. природного, а потому, что его природная составляющая не делает из него человека. Иными словами, подлинно человеческое в человеке заложено не природой и не носит естественного характера. Мы рождаемся мужчинами и женщинами – такова наша природа. Но затем мы становимся людьми – в соответствии с нашей культурой и стоящей перед нами задачей.

Слово имеет два смысла – описательный и нормативный. Человечество, и это в общем-то единичный случай, есть одновременно вид животного и добродетель. Здесь используется не метафора (ср.: «Отважный, как лев» – о храбром человеке), а метонимия, т. е. перенос значения целого (человеческий вид) на его часть (поскольку некоторые представители вида могут быть названы бесчеловечными); изначально заданного – на результат (человечество есть то, во что человеческий вид превратил самого себя и что должен в себе сохранить); природы – на культуру; факта – на ценность; существования – на требовательность; принадлежности – на верность. Не случайно науки о человечности именуют гуманитарными – в них находит отражение прошлое человечества, его настоящее и вырисовываются контуры будущего. «Не может быть новейших гуманитарных наук, – пишет Ален. – Настоящее обязательно должно быть освещено прошлым, без чего современники предстанут в наших глазах чем-то вроде загадочных животных». Человечность видится нам маячащим впереди идеалом только потому, что мы ощущаем ее присутствие за своей спиной – в виде истории, памяти, верности. То, что мы должны заботиться о потомках, – очевидность. Но внушили ее нам вовсе не потомки.

Справедливость от первого лица, особенно проявляющаяся в отношениях собственности, обмена и договора. Уважение не только законности, принятой в данной стране, но и равенства, во всяком случае правового, между всеми заинтересованными лицами. Например, я продаю квартиру и не сообщаю покупателю о ее скрытых дефектах или, скажем, нежелательном соседстве. Вполне возможно, что я при этом не нарушил ни одного закона (здесь все зависит от состояния законодательства, но, насколько мне известно, нигде не существует закона, согласно которому продавец обязан сообщать покупателю, что его сосед – хулиган или просто шумный человек). Тем не менее я поступил по отношению к покупателю не вполне честно, потому что воспользовался существующим между ним и мной неравенством (во владении знанием, т. е. информацией), и извлек для себя выгоду за его счет. Таким образом, эталон честности является эталоном справедливости, необходимость которой проявляется в отношениях, особенно торговых или договорных, человека с другими людьми. О честности хорошо сказал Ален: «Заключая любой договор или приступая к любой сделке, поставь себя на место другого человека, вспомни все, что тебе известно, прикинь, насколько ты свободен от обязанностей, и посмотри, одобрил бы ты на его месте эту сделку или этот договор». Если я могу ответить на этот вопрос утвердительно, значит, сделка честная; в противном случае – бесчестная. Честность – явление более редкое, чем это принято думать.