Чтение онлайн

На практике понятие честности чаще всего употребляется по отношению к собственности. Быть честным значит уважать чужую собственность. Пытаться незаконно завладеть ею значит совершать нечестный поступок. Для собственников это, конечно, очень удобно. И никто не станет спорить, что вору, даже самому бедному, не хватает честности. Тот, кто хоть раз стал жертвой ограбления, это прекрасно понимает: несправедливо, когда у тебя без твоего согласия и без всякого возмещения забирают то, что тебе принадлежит. Но разве мало богачей, которые, никого не ограбив лично и в этом смысле оставаясь вполне честными людьми, самим фактом своего чрезмерного богатства и вполне осознанного эгоизма попирают справедливость? Ведь равенство людей не может быть замкнуто в тесном мирке права, сделок и контрактов. Честность – это справедливость собственников или по отношению к собственникам. Но нравственную ценность имеет не собственность, а справедливость.

Жажда успеха, часто нацеленная на будущее и выражающаяся в конкретных действиях. Честолюбие характеризует не столько нынешнее состояние (в отличие от гордыни) и нынешнюю деятельность (в отличие от рвения), сколько проекцию того и другого в будущее. Это непомерная страсть к будущему преуспеянию. Однако для осуществления своих амбиций честолюбец должен располагать определенными средствами, иначе это будет уже не честолюбец, а мечтатель или неудачник. Честолюбие предполагает перспективу, но действует в настоящем времени.

В зависимости от возраста человека честолюбие оценивается по-разному. В молодости и зрелости оно полезно, поскольку играет роль стимула; в старости становится бессмысленным, если нацелено на посмертные «достижения» (славу, благодарность потомков, спасение души), или попросту гнусным, если отражает стремление во что бы то ни стало сохранить власть и богатство или продлить жизнь. Пожалуй, самым приемлемым из честолюбивых помыслов можно было бы назвать стремление избавиться от честолюбия. Этому способствует успех, а также неудачи и усталость.

Достоинство в глазах других людей. Или самолюбие, принимающее себя всерьез. Честь способна толкнуть к героизму, но также к войне или убийству (так называемые преступления чести). Чрезвычайно двусмысленное чувство, им нельзя восхищаться, но нельзя его и полностью презирать. Это благородная страсть, но всего лишь страсть, а никак не добродетель. Я согласен с тем, что в обществе без понятия чести обойтись нельзя. Но это лишь лишний довод за то, чтобы лично относиться к нему с большой осторожностью. «Национальная честь, – пишет Ален, – подобна заряженному ружью». А что можно сказать о чувстве чести подростков, которые убивают друг друга прямо на школьном дворе из-за косого взгляда или грубого слова? На счету чести убитых больше, чем на счету стыда, а убийц больше, чем героев.

Любовь к истине или уважение к истине. Чистосердечный человек любит то, что считает правдой, и готов покориться этой правде. Тем самым чистосердечие отличается от веры (которая считает истинным то, во что верует) и потому ценится выше веры. Чистосердечие – единственная вера, имеющая действительную ценность.

Все, что считается незапятнанным и не входящим в состав какой-либо смеси. Например, чистая вода – это вода, не смешанная ни с чем, ничем не загрязненная, не содержащая ничего, кроме самой воды, вода как таковая. Следовательно, это мертвая, невозможная в реальности вода. Отсюда чистота есть качество, не свойственное ни природе, ни человеку.

Метафорически под чистотой понимают также определенный настрой человека, демонстрирующего свое бескорыстие. Например, выражения «чистый художник», «чистый ученый», «чистый борец» означают, что перед нами люди, ставящие свое искусство, свою науку или свое дело выше карьеры или эгоистических соображений. Кульминации понятие достигает в выражении «чистая любовь», использованном Фенелоном, – это бескорыстная любовь, ни на что не надеющаяся, во всяком случае для себя, любовь, ради которой человек «забывает себя и ни на что не рассчитывает». В этом смысле чистым может быть и удовольствие (когда, по мнению Лукреция, не остается ничего, кроме удовольствия), в отличие от фрустрации.

На севере Урала есть радиоактивное озеро, из-за сброса в него ядерных отходов ставшее стерильным. Вода в нем отличается необыкновенной чистотой, однако в ней напрочь отсутствует жизнь. Впрочем, наше «однако» здесь явно лишнее: чистота и смерть неразделимы, и всякая жизнь грязна. Стерилизация означает убийство, из чего нетрудно догадаться, что означает жизнь.

Нынешним летом я несколько дней провел в гостях у друга, в прелестном и глухом уголке Альп. Друг показал мне бассейн, наполненный дождевой водой – мутно-зеленоватого цвета, с какими-то плавающими в ней подозрительными штуковинами… Несмотря на жару, я сильно колебался, прежде чем нырнуть в этот бассейн, и приятель, видя мое затруднение, сказал: «Это всего лишь водоросли и микроорганизмы. Не бойся, в них нет ничего страшного. Вот, смотри!» И он вылил в бассейн приличную дозу жавелевой воды. Через несколько минут вода действительно стала посветлей. А на следующий день она вообще была совершенно прозрачной, и мы с удовольствием искупались. Жизнь отступила, но мы расценили это как решительный шаг к чистоте. Ну а почему бы и нет? Разве не с той же целью отмывают больничные палаты и чистят те же бассейны? Хотя при этом мы все-таки чувствуем, до каких пределов можем дойти, чтобы чистота не обернулась опасностью. Все, что живет, пачкается; все, что наводит чистоту, убивает. Попробуйте-ка поинтересоваться у микробов, что они думают про мыло. А у маниакально приверженной чистоте домохозяйки спросите, что она думает про детей.

Всякая жизнь грязна, как я уже говорил, и отдать предпочтение чистоте можно, только сознательно сузив жизнь рамками убийственной идеологии. Больничная палата не может служить моделью общества, она не может служить даже моделью жилой комнаты. Впрочем, зародыши живых организмов все равно проникают в стерильную чистоту палаты, и каждое новое их поколение отличается все более высокой резистентностью, что в конечном итоге приводит к гибели больных. Отсюда, на мой взгляд, напрашивается важный вывод, приложимый к сфере политики. Здоровье народа, как этническое, так и нравственное, зависит не от его чистоты, а от его способности абсорбировать посторонние включения и поддерживать между составляющими его элементами шаткое, но жизнеспособное равновесие (живое не может быть стабильным), наконец, худо-бедно справляться с возникающими между различными элементами конфликтами. Не придавая этой «биологической» метафоре большего, чем она заслуживает, значения (народ не организм, а человек – не зародыш), мы, тем не менее, можем на ее основе по-новому осмыслить феномен уральского озера – прозрачного и мертвого, как мечта инженера или тирана. В бывшей Югославии ходили разговоры об «этнической чистке» – что это, как не оправдание массовых казней и массовой депортации? И во Франции есть люди, мечтающие о чистоте страны, которая, на их взгляд, должна стать такой же стерильной, как описанное озеро, такой же, как это озеро, искусственной (Франция никогда не была чистой в этническом отношении) и так же обреченной на незапятнанную гибель. Хорошо бы эти люди хоть иногда вспоминали про уральское озеро с его чистой и прозрачной голубизной.

Из всего сказанного напрашивается еще один вывод, теперь уже приложимый к сфере морали, и заключается он в том, что мы не должны терять бдительности под напором морали. Наконец-то мораль возвращается, радуются некоторые, как это хорошо! Я достаточно много сражался против нигилизма и слабоволия, чтобы не сознавать, чем они грозят. Но мораль – своего рода средство гигиены, она должна служить жизни, иначе неизбежно ее превращение в опасную манию. Именно здесь и пролегает водораздел между моралью и морализаторством, между порядочными людьми и сторонниками цензуры. И что такое нравственный порядок, как не стремление перевернуть эту систему с ног на голову, поставить жизнь на службу морали, т. е. именно такой морали, дабы изгнать из нее все нечистое. Это мечта безумца, это мечта о смерти. Если и существует душевная чистота, то она выражает нечто прямо противоположное. Это очень тонко подметила Симона Вейль: «Чистота есть способность созерцать нечистое». Скажу больше: это способность принимать нечистое, привыкать к нему и сосуществовать с ним. Так душа приемлет тело и одухотворяет его. Не ведая стыда, страха или презрения.

И непристойности желания противостоит чистота любви.

Расчленять означает разделять. В лингвистике с легкой руки Андре Мартине (243) двойным членением называют разделение единиц языка по двум разным параметрам: смыслу (членение на монемы) и звучанию (членение на фонемы). Например, рассмотрим слово «переделаю». Оно состоит из четырех монем: пере-дел-а-ю. Если заменить хотя бы одну из монем, слово приобретет другой смысл: недоделаю, передумаю и т. д. Одновременно оно состоит из 10 фонем (п’-э-р’-э-д’-э-л-а-й-у). Постольку, поскольку одни и те же фонемы используются для образования множества разных монем, как и сами монемы используются для образования множества разных слов (которые, в свою очередь, используются для построения самых разных предложений), двойное членение предстает крайне эффективным с точки зрения экономичности принципом: десятки тысяч слов того или иного языка (и бесчисленное множество уже написанных и ждущих своего написания книг) состоят из всего лишь нескольких тысяч монем, которые, в свою очередь, состоят из каких-нибудь десятков фонем. Если бы не принцип двойного членения, нам пришлось бы для каждой мысли, которую мы хотим выразить, изобретать какой-нибудь особенный крик, и очевидно, что наши голосовые связки не справились бы с задачей, заданной мозгом. А так нам хватает примерно 40 минимальных шумовых единиц (фонем каждого языка), упорядочив которые мы способны, не закрывая рта и не повторяясь, говорить до скончания времен. Приходится признать, что в данном случае на высоте оказался отнюдь не мозг.

Наделенный способностью чувствовать, а также воспринимаемый органами чувств. В философии слово более часто употребляется во втором значении. Так, со времен Платона чувственный мир противопоставляется сверхчувственному миру, точно так же, как все то, что может быть воспринимаемо органами чувств, противопоставляется тому, что может быть познано с помощью ума. Наш мир, однако, – единственный, какой мы способны познать на опыте, – является единством того и другого.