Чтение онлайн

Теоретическое (но не научное) занятие, когда объектом изучения является все, способом – разум, целью – мудрость. Философия учит тому, чтобы лучше мыслить, а следовательно, лучше жить.

Это не наука и даже не познание (философия – не дополнительное знание, а размышление над тем, что знаешь), и именно поэтому, как говорил Кант, научиться философии нельзя – можно лишь научиться философствовать. В том же ставшем знаменитым труде Кант ограничивает область философии четырьмя вопросами: что я могу знать? что я должен делать? на что я смею надеяться? что такое человек? Три первых вопроса, подчеркивает он, сводимы к последнему («Логика», Введение, III). Но, добавим мы, все четыре выводят нас к постановке пятого, главного вопроса философии, настолько важного, что на его основе можно дать само определение философии. Вопрос этот – как жить? Стоит попытаться дать на него внятный ответ, как мы, хотим того или нет, приступаем к философствованию, кто лучше, кто хуже. С другой стороны, избежать необходимости ставить перед собой этот вопрос нельзя, получается, что освободить от занятий философией нас может только глупость или обскурантизм.

Помнится, когда-то я предложил еще более простое определение философии, точнее, философствования. Осмысливать свою жизнь и жить своей мыслью – вот что значит философствовать. Это, разумеется, не означает призыва к эгоцентризму и замыканию в себе. Осмысливать свою жизнь значит размышлять над тем, что она такое – здесь и сейчас, но также и по отношению к обществу, к истории, к миру, для которого она не центр, но следствие. Жить мыслью значит действовать по мере возможности и в меру долга, потому что иначе нам не остается ничего, кроме мечтаний и подчинения другим. Таким образом, философия есть мыслительная деятельность, приводящая к более активной, более счастливой, более разумной, более свободной, а значит – более мудрой жизни.

Учение, приписывающее действенную роль конечным причинам. Довольно часто в качестве иллюстрации приводят немного утрированные примеры, предложенные Бернарденом де Сен-Пьером (240). Почему дыню режут на ломти? Чтобы ее удобнее было есть за семейным столом. Почему Бог снабдил нас ягодицами? Чтобы нам было удобнее сидеть и предаваться размышлениям о чудесах творения… Впрочем, не следует забывать, что большинство великих философов – от Платона и Аристотеля до Бергсона и Тейяра де Шардена (241) – были финалистами. Да и можно ли этого избежать, если продолжать веровать в Бога – творца и распорядителя? Даже Декарт, сделавший так много для того, чтобы ученые оставили поиск конечных причин, не отрицал их существования в Боге – он лишь говорил, что нам не дано их познать («Первоначала философии», часть III, 1–3). Со своей стороны, Лейбниц видел в конечной причине «принцип всех существований и законов природы, ибо Бог всегда ставит себе целью наилучшее и наиболее совершенное» («Рассуждение о метафизике», 19). Для чего нам даны глаза, если не для того, чтобы видеть?

Из последнего примера, приводимого не только Лейбницем, но и многими другими, достаточно ясно выводится основное. Почему мы видим? Потому что у нас есть глаза. Для чего нам глаза? Чтобы видеть. Таким образом, глаза суть действующая причина зрения, а зрение – конечная причина глаз. Какая из этих причин первична? Функция создает орган (что было бы одной из форм финализма) или орган создает функцию? Почти все материалисты, и почти они одни, безоговорочно выбирают второй член альтернативы. Думать, что глаза нам даны для того, чтобы видеть, поясняет Спиноза, «означает делать вывод, опровергающий отношение вещей, повсеместно ставить причину после следствия». Но почему же тогда у нас есть глаза? Из чистой случайности? Отнюдь нет. В результате действующих причин, отсылающих нас к истории вида (наследственности и естественному отбору), т. е. к его прошлому, а не к будущему индивида.

Спиноза в этом вопросе, как и во многих других, стоит на стороне материалистов. Он тоже считает, что финализм «совершенно извращает природу. На то, что на самом деле составляет причину, он смотрит как на действие, и наоборот; далее, то, что по природе предшествует, он делает последующим» («Этика», часть I, Прибавление). В этом и заключается самый главный предрассудок, из которого вытекают все остальные: «Люди предполагают вообще, что все естественные вещи действуют так же, как они сами, ради какой-либо цели» (там же). Если речь идет о природе, то ясно, что это иллюзия. Но если речь идет о людях? Такая же точно иллюзия, во всяком случае, если говорить о причине действий, и называется эта иллюзия свободным выбором. Вот, например, я строю дом. Почему я это делаю? Если на этот вопрос ответить: «Для того, чтобы в нем жить», как, кстати сказать, не задумываясь ответят многие и многие, это будет означать, что то, чего пока нет (жилье), объясняет и производит то, что есть (строительные работы); что, как сказал бы Сартр, конечное «освещает бытующее». В этом и состоит парадокс свободы («Бытие и Ничто»). Но разве может то, чего еще нет, объяснять и продуцировать что бы то ни было? То, что люди всегда действуют «ввиду какой-то цели», как признавал Спиноза, еще не доказывает, что эта цель является причиной действия. То, что мы принимаем за конечную причину, есть не что иное, как определенное желание (в данном случае желание жить в этом доме), и это желание и есть в реальности действующая причина («Этика», часть IV, Предисловие). Люди заблуждаются, полагая себя свободными; эта их иллюзия на самом деле есть проявление финализма «от первого лица». В своем сознании они стремятся к какой-то цели, а не к действующим причинам, которые и определяют все их поступки (там же, часть I, Прибавление).

Таким образом, никакой целенаправленности не существует. Есть лишь слепая сила природы и сила желания, которая может быть и зрячей.

Один из четырех темпераментов, описание которых принадлежит традиции Гиппократа. Подразумевает вялость, медлительность, невнимательность.

Патологический страх, вызываемый присутствием объекта или ситуации и не представляющий иной опасности, кроме самого этого страха. Фобия – не столько отсутствие смелости, сколько предмет медицинского исследования.

В более широком смысле фобией называют любую неконтролируемую антипатию, не столько страх, сколько отвращение или омерзение. Подобные фобии меньше связаны с медициной и больше – с такими явлениями, как избегание опасности, смелость или привычка.

Минимальная звуковая единица; элемент вторичной артикуляции (Членение двойное; Язык).

Допустим, перед нами статуя Аполлона. Вслед за Аристоте лем мы можем различить в ней материю (мрамор, из которого она сделана) и форму (ту, которую придал ей скульптор). Мы понимаем, что форма – это цель, к которой стремится труд скульптора (материя – всего лишь вещество, отправная точка) и достигнув которой он останавливается. Но форма является также сущностью, основным качеством. Что это такое? Статуя Аполлона. Из той же глыбы мрамора мы могли сделать совсем другую статую, а могли сделать такую же (в основных чертах) из другой глыбы мрамора, а то и из дерева или бронзы. Таким образом, форма есть одновременно и определяющее и определяемое: то, чем является именно эта статуя, как только она оказалась законченной. Но не потому, конечно, что статую нельзя разбить (определяемое не вечно), а потому, что она достигла своего совершенства или своей энтелехии. В материи она была потенцией; в форме она стала актом.

Может ли быть форма без материи? Это будет уже не форма, а идея (по-гречески eidos) или Бог. Здесь от Аристотеля мы переходим к Платону, вернее, должны были бы перейти, будь форма чем-нибудь иным, а не абстракцией.

У Канта форма это то, что формирует, т. е. то, что, исходя из субъекта, организует материю ощущения. Таковы чувственные формы (пространство и время) или формы рассудка (категории). Остается выяснить, существуют ли эти формы независимо от материи, как полагал Кант, или они суть всего лишь следствие способности материи к самоорганизации, проявляющейся в нас. В этой точке берет начало выбор между идеализмом и материализмом, между трансцендентностью формы и имманентностью структуры.

Суждение не о материальном или чувственном содержании чего-либо, а о его форме. Так, в формальной логике и в математике рассуждают об «иксах» и «игреках», входящих в знаковую систему, подчиняющуюся собственной аксиоматике, не задумываясь над тем, что эти знаки могут означать. Формальный подход позволяет заменить изображение расчетом, и без этого не было бы науки. Что, разумеется, не означает, будто мир состоит из «иксов» и «игреков».

В философии нравственности, в частности у Канта, о формализме говорится для обозначения нравственного учения, в соответствии с которым сущностью морали становится «чистая форма закона» (т. е. требование возможной универсализации), независимо от участия аффектов как следствия действия. Проявлять формализм значит ставить долг выше чувства, а намерение – выше реальных достижений.

Одна из четырех причин, сформулированных Аристотелем; причина, отвечающая на вопрос «Почему?» указанием формы. Например, почему стоит этот дом? Потому что есть кирпичи (материальная причина), потому что кому-то нравится в нем жить (конечная причина), потому что каменщик, архитектор и прораб над ним поработали (действующие причины). Все это верно. Однако ни одна из этих причин не привела бы к появлению дома, если бы не было плана, благодаря которому его актуализация стала возможной, иными словами, если бы не было формы, или идеи (eidos) дома, но существующей не в качестве отдельной сущности, как полагал Платон, а в том виде, в каком она вначале существует в голове строителей, а потом и в самом доме (его имманентная форма). Тогда, скажут нам, получается, что причина дома это… и есть сам дом. А почему бы и нет? В этом смысле, как пишет Аристотель, мы подразумеваем «под причиной сущность, или суть бытия» (ousia) вещи, в результате чего она есть то, что она есть («Метафизика», книга I (А), 3; в одном из переводов – «формальная субстанция или сущность»). Без этой причины ни одна из трех других никогда не смогла бы дать понятие о реальной действительности. Но и формальная причина ее лишь предполагает.