Чтение онлайн

Оля брякнула трубкой и снова вышла на кухню.

– Твой звонил.
– Она посмотрела на Матвеева.

– Мой?

– Ну да. Гольцман.

– И чего?

– А ничего. Соболезнования выражает.

– Больше ничего не сказал?

– А что он еще должен был сказать?

– Ну, не знаю. Мало ли? Он мужик с двойным дном.

– О господи, мне сейчас настолько на все это наплевать, Митя. На двойное дно, на все ваши игры.

– Я понимаю.

– Ничего ты не понимаешь. Ни-че-го.
– Оля по слогам произнесла последнее слово и опять схватилась за бутылку.

– Митя...
– После новой дозы ее голос потеплел.
– Митя, если что, сходишь еще?

– Схожу. А надо? Думаешь, стоит?

– Стоит, стоит. У меня сегодня такой день...

– Да, - покачал головой Матвеев, не зная, что сказать.

– "Да", "да", заладил! Пей давай. Дурачок ты, Митя.
– Оля первый раз за всю беседу улыбнулась.
– Дурачок. Не понимаешь... Я сегодня свою свободу встречаю. Понял? Свободу! Я же сама хотела с собой покончить. Так он меня достал.

Митя слушал Стадникову с возрастающим удивлением.

– Так достал, - продолжала Ольга, - так достал... Сил моих больше не было. Я уже и в самом деле думала - все, жизнь кончена. Вот в этот раз он уехал - я же без копейки осталась. Все пять штук, что он от вас получил... он мне их только показал и сразу дури накупил. Еще хвастался - во, говорил, сколько. Надолго теперь. Теперь, говорил, буду жить без забот. Только руку, говорит, протяни, и все рядом. Гений хуев! Ненавижу! Если бы ты знал, Митя, как я его ненавидела!

Матвеев на этот раз сам взял бутылку и налил себе полный стакан. Водка подошла к концу, и он понял, что ему действительно придется бежать за новой бутылкой.

Стадникова, кажется, не обратила внимания на его манипуляции. Она увлеклась и говорила, все больше распаляясь, вываливая на голову ошеломленного Мити такие интимные подробности, которых он не то чтобы не ожидал услышать от нее, да еще в такой день, - он вообще не думал, что женщина может вот так запросто делиться подобными вещами с посторонним мужчиной, не краснея и ничуть не смущаясь.

– Грязный, вонючий, липкий, потел вечно... Спать с ним - знаешь, как было? Я уже в другую комнату ухожу, вонь стоит рядом с ним такая - не то что заснуть, вздохнуть нельзя. Еще и пердит все время, когда пьяный. Перднет и смеется. Если может еще смеяться, конечно. Как же - мы ведь рок-звезда! Нам ведь ваши плебейские условности чужды. Такой... принц и нищий в одном лице. А изо рта как у него воняло! Даже страшно вообразить себе такое... такой запах, если это вообще можно запахом назвать! Помойка розами пахнет после его пасти. Зубы все гнилые, только черные корни торчат. К врачам боялся идти. Ждал, мудак, пока сами выпадут. А куда они, на хуй, выпадут? Вот я и нюхала столько лет. Он, когда еще на средней дозе был, целоваться лез, любил это дело. На большее-то его уже не хватало.

– В смысле?
– не удержался Матвеев. История, которую рассказывала Ольга, начинала его всерьез интересовать.

"Жалко я не журналист, - подумал он.
– Такой материалище! Куманский удавился бы от зависти. Душу продал бы черту, чтобы такое услышать. Это же его тема. Чернушка с порнушкой. Хотя у него и так давным-давно душа продана, куплена, заложена и перезаложена".

– ...Трахаться уже не мог последние несколько лет. Дай бог, если раз месяца в два у него что-то получалось, так потом он неделю гоголем ходил, считал, что я молиться на него за это должна. За то, что он пять минут на мне поерзал, зубами поскрипел, повыл и отвалился спать - за это я ему, понимаешь, ноги мыть и воду пить...

– Зубами поскрипел, - повторил Матвеев.

– Ха! Да он ими всю жизнь скрежетал! Не человек, а какой-то Железный Дровосек! Глисты, думаю, у него были. Это ему очень пошло бы. Как раз для завершения образа. Он же руки не мыл. Придет в жопень пьяный, жрет всякую гадость. Когда денег совсем не было, бычки на лестнице докуривал за соседями.

– Хм, а так и не скажешь, - покачал головой Матвеев.

– Конечно, не скажешь! Вы же его видели на сцене, причесанного-умытого. Он себя-то, любимого, подавал всегда как надо. Может быть, даже чересчур.

– Это было, согласен, - кивнул Матвеев.
– Понтов у Василька было хоть отбавляй.

– Бабы, конечно, с ума сходили. Что только он с ними делал, импотент обдолбанный?

– Да им, я думаю, и не надо было ничего, - заметил Митя.
– Только бы потрогать.

– Ага. Фанатки, безмозглые тварюшки. От них я тоже натерпелась.

– Серьезно?

– А то! Один раз вообще - на улице набросились, лицо расцарапали когтями своими нечищенными. Хорошо еще, я потом подумала, хорошо, что так легко обошлось. Дома неделю посидела, и все. А могли ведь и кислотой плеснуть. Сволочи.

Она помолчала, опять налила себе водки.

– Устала я. Но теперь - все. Теперь - свобода. Да, Митя?

Матвеев пожал плечами, не зная, что ответить. По всему, он давно уже должен был перейти к делу, к разговору о контрактах, о наследовании авторских прав - у Василька были живы родители, которые и являлись прямыми наследниками всего имущества погибшего сына, а имущество Василька заключалось только в нескольких бобинах с его голосом и гитарой, бобинах, которые, впрочем, стоили, попади они в умелые руки, много больше, чем всякие дачи-машины-квартиры. Вот об этом и нужно было говорить Мите, но перебивать злобную исповедь вдовы он не мог и не хотел.

– Теперь - свобода, - повторила Оля и вдруг сразу, как будто сработала какая-то таинственная автоматика, зарыдала.

Она плакала громко, не стесняясь и не сдерживаясь, плечи ее дергались, кисти рук колотились об стол, Ольга не вытирала слез, льющихся из глаз и не стекающих, а просто несущихся вниз по впалым щекам.

– Оля! Ну успокойся, - забубнил Матвеев. Он не знал, как нужно правильно вести себя с женщинами в подобных ситуациях. Единственное, что крутилось в его голове, - это традиционные кинематографические пощечины, якобы останавливающие истерику, во что Митя на самом деле не верил. Красиво, конечно, кинематографично, но как это - бить такую женщину? За что? По какому, собственно, праву? Нет уж, он попробует как-нибудь по-другому.

– Ну, Оль... Оль... Кончай... Остынь... Слезами горю...

– За что мне это все, за что, Господи, за что? Почему вот так бездарно вся жизнь - как в унитаз спущена? За что мне это, за что, за что?

– Оля...

Матвеев встал и переместился к Стадниковой поближе, неловко обнял ее за плечи.

– Олечка, успокойся... Я с тобой... Мы все с тобой... Мы тебе поможем...

Ольга вдруг выбросила руки вверх и схватила Матвеева за шею, притягивая к себе. Митя наклонился, еще не понимая, что хочет от него Стадникова, и тут же почувствовал Олины губы на своем лице.

Она целовала Матвеева быстро, поворачивая свою голову, словно хотела одновременно попасть и в щеки, и в глаза, и в губы, в подбородок, в нос. Несколько раз пройдясь стремительными, горячими и волнующими поцелуями такими волнующими, каких Митя давно уже ни от кого не получал, - она приникла наконец к его рту и принялась втягивать его в себя, еще крепче сжимая Митину шею, прижимая все тело Матвеева к своему, не давая ему отпрянуть, увернуться, не давая сказать ни слова.

– Митенька, - услышал он ее шепот, который, как ему показалось, звучал одновременно с поцелуями, словно Ольга обладала способностями чревовещателя.
– Митенька... Мы живые, понимаешь, живые... он мертвый, а мы живые... Понимаешь меня? Понимаешь меня, мой родной?