Чтение онлайн

– Владимир Владимирович...
– Ваганян подошел к столу начальника.
– Мы же с вами говорили. Вы дали добро. Мы все подсчитали... Я не понимаю... Что-то произошло? У нас денег нет?

– Не в этом дело, - пожал плечами Вавилов.
– Я должен знать, за что плачу.

– Но вы же слушали кассету?
– В глазах Бояна играло какое-то странное веселье.

"На кокаине он, что ли?
– подумал Вавилов.
– С утра пораньше. Надо же, растащился парень, и на прием - бабки просить. Кто ж ему денег-то даст, такому торчку?"

– Да я что?.. Я к вам первым пришел, - сказал Боян, улыбнувшись светлой, открытой улыбкой.
– Мне и Гольцман в Питере предлагал, и еще другие фирмы... А я к вам - думал, вы же крутые... И вообще, мне в Москве нравится работать. Со своими... Тем более все так удачно совпало.

– Что совпало?
– не понял Вавилов.

– Ну, Леков-то.

– Что - Леков?

Ваганян хлопнул себя ладонями по бедрам.

– Вы что, не в курсе, Владимир Владимирович?

– В курсе чего?

– То есть как? Вы правда ничего еще не знаете?

Ваганян растерянно посмотрел на Толстикова, перевел взгляд на Бояна. Тот пожал плечами.

– О чем?

– Да Леков же умер сегодня.

– Леков?

– Ну, Василек который. Гитарист.

– Ах, этот... Понял. И чего, ты говоришь, с ним случилось? Умер? Наркота?

– Сгорел в дачном домике. А домик, кстати, знаешь чей?

Увлекшись, Ваганян перешел с шефом на "ты". Вавилов это отметил, но не стал акцентировать внимание на промашке подчиненного. Видимо, факт смерти питерского музыканта серьезно пошатнул душевное равновесие Артура Ваганяна.

– Ну, чей?

– Ромки Кудрявцева.

– Серьезно? Во, попал Рома...

– Да ладно, "попал". Дом-то - говно. Развалюха. Дача у него на Николиной Горе. А этот старый сарай - от родителей еще остался. Такая, знаешь, совковая постройка, нищета... Там он этого Лекова и держал. На Николину боялся возить. А то, врубись, спалил бы хату на Николиной - вообще труба! Но не в этом суть. А в том, что Леков сгорел. А Боян наш, - Ваганян посмотрел на заскучавшего парня, - Боян, он что хочет делать? Программу по старым хитам Василька.

– Серьезно?

Вавилов понял, что прокололся. Теперь уже всем стало ясно, что никакой кассеты он не слушал.

– Ну да.
– Боян улыбался, глядя Вавилову в глаза.

Владимир Владимирович не то чтобы смутился, но почувствовал, что в кабинете возникло некое напряжение.

– Ладно, давайте решать... Что мы все вокруг да около... Сколько тебе надо денег? Двадцать штук?

– Да. Но это только предварительные затраты. Понимаете, я как раз сегодня-завтра собирался к Лекову ехать... А тут такое случилось. Ну, я сразу к вам. Думаю, сейчас нужно время не терять, а делать, что называется, по горячим следам. Извините...

Боян начал рассказывать о том, что он затеял, и Вавилов вдруг почувствовал, что ему предлагается большое, перспективное дело. Не супер, конечно, не гигантских масштабов, но вполне надежное и крепкое. А главное, доходное. И что самое приятное, не было в этом деле никаких подводных камней, никаких видимых сложностей. Начинать можно было хоть сегодня. И прибыль, кажется, гарантирована.

– Ну что же, - кивнул он, когда парень закончил свой сбивчивый монолог.
– Дерзайте, господа. Валера, - он посмотрел на Якунина, - давай профинансируй все это дело. В рамках вот того, что здесь нарисовано. А потом мне отчет дай, ну и все, как полагается. Идет?

– Сделаем, - спокойно ответил Якунин.

– Тогда вперед! Юля!
– Вавилов нажал кнопку переговорника.
– Юля, давай, кто там следующий!

5

Матвеев проснулся от страшной головной боли.

В комнате было темно, и он не сразу понял, где находится. Услышав рядом тихое сопение, он с трудом повернулся на бок - шевелить головой было невероятно сложно, и для того, чтобы узнать, кто дышит за его спиной, ему пришлось аккуратно переместить все тело.

В утренних сумерках Митя увидел голую женскую спину, тонкие руки, неестественно заломленные назад, бледную маленькую попку, длинные ноги, свисающие со слишком короткой для них кровати.

"А-а, ну ясно, - подумал Матвеев.
– Ясно. Значит, я до сих пор здесь. Который час, интересно?"

– Который час?
– тихо спросила Оля, не поворачиваясь.
– Сколько времени, а?

– Времени?
– растерянно переспросил Митя.
– Сейчас...

Матвеев знал Олю давно, познакомились они году в восьмидесятом на одном из привычных для того времени подпольных "квартирных" концертов. Ольга сидела рядом с Митей на полу у самых ног Гребенщикова, который пел под гитару, попивал красный портвейн и в особенно патетических местах своих песен прикрывал глаза.

В какой-то момент Митя перестал слушать Бориса, вообще перестал слышать что-либо из того, что происходило в комнатке с низким потолком, набитой народом, в этой клетушке, жилой секции блочного пятиэтажного "хрущевского" дома. Для Матвеева исчез и дом, и Гребенщиков, и портвейн, стакан с которым ему то и дело протягивали из-за спины.

Оля сидела по-турецки, касаясь Мити острым коленом, раскачивалась в такт музыке и иногда поднимала брови, словно внутренне не соглашаясь с особенно вычурными поэтическими оборотами автора.

Стадникова показалась тогда Мите настолько не похожей на всех окружающих, настолько "несоветской", что он тут же окрестил ее про себя "леди", хотя девушка и была одета в потертые джинсы, дешевенькие совковые сандалии и затрапезную футболочку, которую оттягивали вперед острые груди судя по всему, Оля не носила лифчика никогда в жизни.

После концерта, который закончился, как тогда водилось, ночными посиделками с питьем портвейна и ночной же, купленной за десятку у таксиста, бутылкой водки под утро, Митя увязался за Олей, говоря, что он обязательно должен проводить девушку домой.

Стадникова жила на Петроградской, метро было еще закрыто, денег не осталось ни у Мити, отдавшего последние рубли на ночную водку, ни у Ольги. Они медленно брели по Московскому проспекту - Оля решила зайти к подруге, которая жила неподалеку от метро "Электросила", и занять у нее трешку на такси. Митя что-то без конца говорил, восхищался Гребенщиковым, сулил ему большое будущее, махал руками, пел целые куплеты из его песен, а Ольга молчала и, кажется, вовсе не слушала своего провожатого - шаркала себе подошвами сандалий по асфальту и смотрела в сторону.