Чтение онлайн

— Плечом к плечу, а, Флетчер? — сказал он.

— Есть, сэр! — ответил я. Что еще я мог сказать?

— Молодец! — сказал он и повернулся к собравшимся вокруг него людям. — Смотрите! — крикнул он, тыча своей саблей в карронады на квартердеке. — Мы ориентируемся на эти орудия. Французишка идет на абордаж, но он накренился, палубы его открыты, и он получит двойную картечь в свою абордажную партию, как только подойдет к борту. А потом все за мной!

Это вызвало ожидаемое «ура» у людей, а затем он заставил их всех лечь за фальшбортами, чтобы быть вне поля зрения французских стрелков. Я убедился, что Кейт в безопасности. Она не хотела спускаться вниз, но я сказал ей, что проломлю ей голову, если она попытается пойти с абордажной партией.

А потом… что ж… назвался груздем, полезай в кузов, я пошел и встал рядом с капитаном. Он этого ожидал, а у меня не хватило силы воли отказаться.

— Смотри, Флетчер, — сказал он, — смотри, как он идет, они собираются на баке, как и мы. — Он рассмеялся и взмахнул своей саблей в воздухе.

И они шли. С его орудийной палубы не раздавалось ни звука, француз вывел свою команду наверх, чтобы решить исход боя абордажем. Там были барабанщики и матросы, и офицеры, прыгающие со шляпами на концах своих шпаг. Я оглянулся на наш квартердек и увидел стволы трех двадцатичетырехфунтовых карронад, нацеленных на бак противника. Шесть мешков картечи. Две тысячи четыреста мушкетных пуль.

Менее чем в двадцати ярдах, «Таурус» дал нам залп со своих орудий на квартердеке. Пять бронзовых девятифунтовок метнули свои ядра через короткий промежуток. Одно ядро пробило фальшборт бака и убило троих. Плохо нацеленные, остальные просвистели над головой или бесполезно ударились в пустую орудийную палубу. Но громкое «ура» раздалось от их абордажной партии, теперь всего в нескольких ярдах от нас. Он шел, чтобы нанести нам скользящий удар, бак к баку. Я видел лица, оружие, даже пуговицы на их мундирах. Многие были солдатами с мушкетами, и они были плотно сгрудились и дико кричали. Они ничуть не походили на лягушек, или жаб, или на что-то меньшее, чем люди.

Наконец, на таком расстоянии, что я мог бы доплюнуть до них, наши три карронады выстрелили прямо в абордажную партию французов. Никогда я не видел такого зрелища, как то, что последовало. Люди, пораженные картечью, не падают ничком, как от пушечного ядра. Они скорее оседают, когда ноги под ними слабеют. Так, около сотни человек внезапно качнулись назад все вместе, как колосья на ветру, и рухнули на палубу. Затем два корабля с оглушительным скрежетом столкнулись, когда масса бушприта и носового такелажа «Тауруса» нависла над нашим баком. Удар отбросил меня в сторону и уложил капитана на палубу рядом со мной. Я вскочил и поднял его на ноги.

— Абордажные кошки! Живо! — крикнул он, и люди, назначенные для сцепки кораблей, метнули свои абордажные крючья. Хрясь! Бух! Хрясь! Тяжелые крючья вцепились, и наши матросы потянули за лини. Ветер и волны скрежетали судами друг о друга, так что сначала мы поднимались над их фальшбортами, а затем они оказывались высоко над нашими. Но капитан Боллингтон не колебался ни секунды.

— За мной, парни! — крикнул он и сорвался с места, как борзая. Он прыгнул на фок-ванты француза и вниз, на его бак. Я последовал за ним, и команда хлынула следом, визжа и ревя, полуголые и грязные, кромсая и рубя, как бешеные псы. Говорите, дикие турки или американские индейцы! Вам бы следовало видеть британскую абордажную партию моих молодых лет. Большую часть времени их так жестко держала флотская дисциплина, что возможность отыграться на ком-то, в рукопашной схватке с абордажной саблей, была для них как праздник. Я это видел. Я знаю.

На мгновение, однако, даже этот порыв был остановлен, когда мы карабкались через останки французской абордажной партии. Ужасная масса окровавленных тел, сваленных в кучу, и некоторые еще живые. Но мы прорвались и устремились по левому борту спардека между фальшбортом с плотно набитыми коечными сетками и их шлюпками, сложенными на рострах посредине. С их марсов донесся треск мушкетов, а на их квартердеке сформировался плотный отряд людей во главе с офицером в шляпе с плюмажем. Эти люди с ревом бросились на нас.

На полпути между полубаком и квартердеком мы сошлись. Проход был не шире восьми футов, и в этом узком пространстве около двухсот человек сбились в смертельной схватке. Увлекаемый вперед ревущей массой наших людей, я оказался в первом ряду, с капитаном Боллингтоном по одну сторону от меня и парой его «освобожденных от боя» сицилийцев по другую.

От удара при столкновении у меня перехватило дыхание, и на несколько секунд я был так плотно зажат, что не мог пошевелиться, не то что драться. Офицер в шляпе пытался выхватить шпагу, чтобы заколоть меня. Он что-то кричал, обдавая меня слюной, и я чувствовал запах его пота. Я ничего не мог сделать. Мои руки были где-то зажаты, и я сжался всем телом в ожидании клинка. Затем я вырвал правую руку и поднял свою абордажную саблю. Зажатый нос к носу, я не мог нанести ни рубящего, ни колющего удара, поэтому я обрушил железный эфес ему на голову, снова и снова, в своем ужасе. Шляпа смялась, и человек обмяк, но он не мог упасть, окруженный телами, так что я оттолкнул его в сторону. Затем появился пистолет и ткнулся мне дулом под нос. Я отбил его эфесом своей сабли и полоснул клинком по руке, державшей его, словно разрезая ростбиф. Бах! Пуля ушла в никуда, и кто-то закричал.

Затем давка ослабла, и началась настоящая драка. Солдат в сером мундире бросился на меня со штыком, и я рубанул его по голове. Хрясь! Абордажная сабля звякнула о ствол его мушкета, когда он вскинул оружие, чтобы спастись, и злобно ударил меня в ухо латунным затыльником приклада. От удара меня затошнило и закружилась голова, и я попятился, а он двинулся дальше, коля штыком офицера, который споткнулся и лежал на спине, хватая ртом воздух, как вытащенная на берег рыба. Это был капитан Боллингтон. Лягушатник промахнулся раз, и капитан рубанул по штыку своей шпагой, но тот наступил на руку капитана, прижав ее, и отступил для удара, который пригвоздил бы Гарри Боллингтона, как бабочку энтомолога. Я прыгнул вперед, споткнулся, неудачно замахнулся шпагой, потерял равновесие и врезался в лягушатника. Каким-то образом я устоял на ногах и схватил его. Инстинктивно я сцепил руки и сжал изо всех сил. Я почувствовал, как хрустят ребра и лопается что-то мягкое внутри него. Он захрипел в горле, как повешенный, и я уронил его мертвым на палубу.

После этого у меня появилось больше места для маневра, и я сделал то, что было естественно, а именно, схватил свою абордажную саблю и рубил изо всех сил по всему французскому, так быстро, как только мог: влево-вправо-влево! Снова и снова.

(Если вам когда-нибудь придется драться абордажной саблей, попробуйте сделать то же самое. Это на некоторое время удержит ублюдков на расстоянии, и есть даже шанс, что вы одного из них заденете. Кричите как можно громче, неважно что, и просто продолжайте. Это работает, пока хватает сил. К счастью, ужас на самом деле помогает, потому что заставляет вас работать еще быстрее и усерднее. Но главное, не начинайте вытанцовывать, пытаясь фехтовать. Это верная смерть.)

Их было больше, чем нас, и численный перевес оттеснял нас к баку, когда сзади них раздался рев британского «ура». Почти в тот же миг наша вахта правого борта достигла квартердека «Тауруса», а лейтенант Боллингтон и его «Ледибёрды» перелезли через борт. Головы в ужасе повернулись, когда французы обнаружили, что их атаковали с тыла.

Уильямс был в авангарде боя, рубя людей, как мясорубка. Его скорость была поразительной, и он был так же смертоносен в настоящем деле, как и на тренировках. Это решило исход. Атакованная с двух сторон, команда «Тауруса» сломалась. Некоторые побежали вниз, и их пришлось вылавливать из темных углов, но большинство бросили оружие и подняли руки. Мгновение спустя капитан Боллингтон уже принимал шпаги офицеров-лягушатников на квартердеке, а Персиваль-Клайв спускал триколор, чтобы заменить его британским флагом. (Каким же он стал ловким парнем с флагами.)

Так мы и стояли, задыхаясь от чисто физического напряжения, и смотрели друг на друга, мы — с триумфом, они — с унынием. И что это была за бойня! Никто не скажет, что они сдались легко. Они потеряли по меньшей мере тридцать человек убитыми и ранеными от наших абордажных партий, не говоря уже о тех, кого скосили наши карронады.

Но с окончанием боя у нас было больше дел, чем когда-либо. «Фиандра» и «Ледибёрд» беспомощно качались у бортов «Тауруса», и на них почти не было никого, кроме юнг. Около двухсот пленных с угрюмой ненавистью смотрели на штыки наших морпехов, а ветер усиливался. Капитан Боллингтон собрал своих офицеров на квартердеке «Тауруса» на экстренное совещание. В их число входил и я, как единственный оставшийся в живых помощник боцмана — фактически, исполняющий обязанности боцмана.