Галинословие
Шрифт:
Теперь я сам судил Галю – только судил, а не наказывал. Теперь меня тоже не мог полюбить никто, кроме Гали. Кому-то мстительному это покажется правильным, а кому-то возвышенному низким, но если подняться ещё выше – выше добра и зла, то мой поступок перестанет иметь оценку. Мы с Галей испытывали друг друга. Чему-то учила она меня, чему-то я её.
Я не бывал в твоей шкуре,Ты не была в моей.Мы наказывали друг друга,Не зная, кому больней.Чтобы не тонуть в угрызениях совести, я обращался к Галиной маме:
«Здравствуйте, Лукерья Михайловна! Мне необходимо писать вашей дочери, но у меня вновь пытаются отобрать такое право. Я не знаю, сколько лет должно пройти, чтобы Галя посмотрела на меня другими глазами, но я знаю, что когда-нибудь это случится. Пусть в сорок, пусть в семьдесят, но она будет дружить со мной. Теперь моя жизнь этому посвящена, и я готов пройти все испытания, которые Галя мне уготовит. И эти испытания не только мои, но и её. Разве ей потом не будет стыдно за суды? Разве Христа не за то же судили? Она потом будет винить себя, а этого делать нельзя. Нельзя жить с чувством вины. Чувство вины разрушает. Необходимо прощать не только других, но и себя, а если она не умеет прощать, то, чтобы избавиться от чувства вины, ей придётся ужесточить своё сердце, сделать его бесчувственным и холодным. А разве счастье с холодным сердцем случается? Я хочу, чтобы она была счастлива, чтобы она никогда не испытывала чувства вины и сохранила своё сердце горячим. Когда мы дружили, Галя переживала, что мне будет больно, потому что она никогда не ответит мне, но я никогда и не требовал ответа. Я надеюсь только на дружбу. Меня судит гестапо, но даже там считают мои ухаживания безобидными – так пишут в актах дела. Галя никогда не лицемерит и не льстит, она честная и прямая, и лишь иногда, непонятно зачем говорит неправду. Ложь во благо – так она это называет, но это её никак не портит. Почему я должен отказаться от неё?».
Одного письма мне показалось мало, и по дороге на почту я уже складывал следующее:
«В идеальном мире все люди понимают друг друга. Во сне смешного человека герой попадает в идеальный мир и одной неосторожной ухмылкой засевает там недоверие, которое превращает планету счастливых людей в такую же грустную как наша. По Фёдору Михайловичу выходит, что счастье хрупко и шатко, а по Льву Николаевичу кто счастлив, тот и прав, и мне в последнее время ближе именно это толстовское – кто счастлив, тот и прав. Я счастлив, что есть Галя. Я всегда догадывался, что она где-то есть, а теперь знаю это, но, когда её долго нет, то начинает казаться, что я её выдумал, и от этого становится неуютно и тоскливо. Это можно сравнить с бабушкиной деревней в детстве. Она в городе казалась сказкой, а потом приходило лето, и сказка становилась былью. Я езжу в Койск, чтобы убедиться, что Галя не сказка, не выдумка моя, а самая что ни на есть правда. Не знаю, какие подобрать слова, чтобы вы не волновались. Ведь и Галя не волнуется – она просто досадует. Так летом, когда мы с ней возвращались из церкви, трамвай сделал поворот, солнце ослепило своими лучами вашу дочь, и Галя вскочила, перешла на другую сторону и села возле меня. Мне пришлось встать и освободить ей оба места. Она командует, хоть и не разговаривает, и диалог у нас есть. Невозможно запретить общение. Если запретить одну форму, то общение принимает другие формы, и иногда новые формы общения ещё глубже, ещё значительнее тех, которых Галя меня лишила. Выглядит, словно она неосознанно ведёт меня к себе самой. То, что происходит – настоящая сказка, а сказка всегда заканчивается хорошо: герои преображаются и находят счастье. Галя отрицает мою любовь, пытается доказать, что это и не любовь вовсе, но я же сам могу определить, что у меня к ней. И как на это могут влиять слова её отца, сестры, священника или судьи? Разве так можно что-то изменить? Пусть приезжает Сергей, убивает и калечит меня, как обещал – на любви это никак не отразится. С ней и умереть легко. Я теперь вижу, что смерти нет, и что я никогда Галю не потеряю!».
Так как на основании одних и тех же обвинений в прошлом году меня судили и по гражданскому, и по уголовному кодексам, я напряжённо ждал обвинений теперь уже из уголовного суда. Статья за преследование есть в обоих кодексах, поэтому по ней судят дважды. Чтобы не опускались руки, я старался пребывать в состоянии благодарности за всё происходящее со мной. Для достижения чувства искренней благодарности необходимо увидеть в происходящем что-то хорошее. Например, без новых обвинений мне было не узнать, что мои письма до Лукерьи Михайловны доходят. А вот расхожее утверждение о том, что то, что человека не ломает, делает его сильней, не подтверждалось и тянуло вниз. Если такое утешение и являлось руководством для плавания по жизни, то уж не для плавания на поверхности, а только в глубине, где солнца и лёгкости гораздо меньше. Между жизнью и выживанием огромная разница, и Галя плыла по жизни как гусыня, готовая в любую минуту взлететь, я же держался на плаву, чтобы не утонуть. Лучше быть молодым и глупым, чем мудрым и старым. Мудрость и есть старость. Спутник Гале нужен не только сильный – прежде всего ей нужен молодой. От осознания простых вещей мои обращения к Галиной маме становились похожи на жалобы:
«Лукерья Михайловна, разве у человека появится своя любовь, если он чужую втаптывает? У Гали уже есть любовь – моя к ней, и если она её уничтожит, то не сможет сама полюбить. Вы думаете Христа приговорил Понтий Пилат? Нет – Койский суд! Евангельские события не в прошлом, они сейчас, они происходят с нами. И вы, и я, и Галя – участники Евангельских событий!»
Исповедь
– Тюрьма ни в коей мере не умаляет человеческого достоинства, и на моём мнении о тебе она никак не отразится. А вот то, что ты себя со Христом сравниваешь, весьма печально! – отчитал меня отец Иоанн.
Слова его показались мне настолько обидны, что я решил больше у него не исповедаться. Заводить с ним речь о Гале стало негласным табу, а Галя присутствовала во всех моих делах, и обойти её на исповеди не представлялось возможным.
– Я и на дружбу согласен, и малым буду доволен! – пытался я объяснить священнику всю безобидность своего ухаживания за ней.
– А если она влюбится и замуж захочет? – вопрошал священник.
«Ага, как же!» – возмущался я неосведомлённости настоятеля и сдержанно отвечал:
– Тогда женюсь. Я же люблю.
– Вот видишь? Ты сам себе противоречишь!
Поповская логика выводила меня из себя, ведь именно он себе противоречил. Поп строил вопрошающему логические ловушки и сам же в них попадал. Логика отца Иоанна была шита белыми нитками, вся его невнимательность была видна насквозь. Не наставление, а софизм низкой пробы. В иронии я священника не уличал, но чувствовал всю неискренность разговора и участвовать в исповеди больше не хотел:
– Где здесь противоречие? Захочет Галя замуж, я возьму её. Не захочет, буду просто другом. Это даже унизительно обсуждать. Всё выйдет так, как она захочет.
– Другом? А телесные желания, а если ты не воздержишься и сорвёшься? – засыпал наводящими вопросами священник.
– Мне лучше знать свои границы! – еле сдерживал я негодование: – Каюсь, что нарушал рождественский пост.
Неискренность настоятеля выводила меня из себя. Да, что поп о себе возомнил? Какое ему дело? Он не игумен, а я не монах. Сто раз зарекался не делиться на исповеди сокровенным. Мне, живущему в воздержании, нужно оправдываться перед женатыми и многодетными попами? И отец Григорий в этом вопросе ничем не отличался от отца Иоанна. Он меня тоже однажды ошарашил – предложил регулярно посещать бывшую жену для удовлетворения физических потребностей. Даже если он таким образом пытался воссоединить семью, то выглядело это совершенно низко. Человек не скотина, чтобы такое ему советовать, и семья не на постели держится. Против этих застревающих в памяти советов возмущалась вся человеческая натура. За всеми красивыми увещеваниями попы видели в человеке животное – священники не тянули меня из могилы, а заколачивали в гроб. Поповская отповедь бросала тень на мою любовь, и вообще на способность любить бросалась тень. К той, кого любишь, подобными помыслами не прикасаешься, и это не связанно с какими-то правилами и наставлениями. В десятом классе я жил глазами учительницы начальных классов, теперь живу Галей. Зачем же мне пятнать её светлый образ животной страстью, зачем слушать яд из чужих уст?
В такие минуты казалось, что я и священники родом с разных планет, что не они меня, а я их должен учить целомудрию. Стоило только углубиться в эту мысль, как тут же возникал вопрос: кто из нас с Земли, а кто пришелец? Мне хотелось быть одновременно и небожителем, и коренным жителем планеты – и духовным существом, и законным хозяином природы. Неопределённость моя происходила из незнания происхождения человечества – официальная история окончательно утратила доверие, а альтернатив ей было множество. Я же не хотел быть чьей-то моделью, я просто хотел жить в том же мире что и Галя.
Есть дети, для которых тайна деторождения настоящая трагедия. Она воспринимается с трудом, долго и мучительно отвергается, оспаривается, пока не становится одним из личных поражений в самом начале жизни. В моём детстве главным аргументом того, что дети рождаются не самым красивым способом, являлось отсутствие детей у дедушки Ленина. Подростковый отказ верить слухам разбивался козырной картой бездетности вождя пионеров – дедушка Ленин до физической близости с женщиной опуститься никак не мог, и именно поэтому при всей любви к детям остался без собственных детей. На принятие этой правды ушли месяцы, осознание мира медленно перестраивалось на новые вводные, и пусть правда вопреки своей природе оказалась не самой красивой, но мне удалось найти такому ходу вещей красивые оправдания, а обретя через много лет Христа и труды Игнатия Брянчанинова, я вновь коснулся человеческой чистоты. Так почему же священники отбирают эту чистоту у людей и отдают Богу? Бога они славословят, людей же марают почём зря. Ладно бы по заслугам, но они для профилактики и напраслину возводят. Мне ближе другая логика: светло творение – светел Творец.
В поисках Гали я терял авторитеты, и страшно мучился этим. Священники – это последние наставники, с которыми я распрощался. Не осталось никого, кому можно безоговорочно доверять, только невидимый Христос, Галя и мама.
Христу я уподоблял не себя, а саму связь с Галей. Моя связь с Галей преступна в глазах суда, а Пилатовское лукавство заключалось в том, что суд предлагал мне самому стать палачом. Раз за разом меня ставили перед выбором: или буду распят я, или же я отрекусь и распну то, чем живу. И такое положение дел не редкость – такое положение дел повсюду. По всей земле судят исключительно за любовь – за другие преступления только для прикрытия, чтобы приравнять любовь к преступлению, а отказавшихся быть палачами изолировать в исправительных колониях в среде настоящих разбойников. На миру и смерть красна, а ты попробуй любить годами, попробуй в вечности. Отрекись, отрекись, отрекись! Будут продлевать Аид, пока не отречёшься, а когда сломают, тогда с радостью и освободят. Свобода внутри, и только когда её вырвут, отпустят – всё, иди к своей Гале!