Галинословие
Шрифт:
Галинословие
Женщин, которым написаны книги, единицы. Ты окажешься среди Беатриче, Елены Прекрасной, Джульетты, Галатеи, Изольды, Наташи Ростовой. Из них только ты и, возможно, Беатриче настоящие. Последняя не пускала в свою жизнь Данте, а ты пускала меня только в прихожую:
– Стойте здесь, у меня полы чистые.
– Тогда я обувь сниму.
– Нет!
– Почему?
– Потому что вы не умеете дружить. Вы мне здесь всё сломаете.
Чтобы приблизиться к тебе, мне приходится перепахивать поля Юстиции вдоль и поперёк. Статьи, параграфы, подпункты. Юстиция – твоя настоящая сестра, и ты требуешь от меня:
– Поклонитесь Богине Правосудия!
– Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи!
– Тогда просто отработайте на сестру мою Фемиду пять лет!
– У тебя есть другая сестра. У неё отработаю за тебя.
– Виктория?
– Эквитас.
– Нет! С Эквитас я не общаюсь.
Богиня Справедливости милей Фемиды, и с её стороны ко мне больше благоволения, потому что справедливость выше нарушаемого мной закона, но по твоему желанию приходится работать у Фемиды. Полтора лета уже минуло, ещё три с половиной, и ты станешь моей.
Особенно остро чувствую твоё присутствие, когда рядом оказывается красивая женщина. Появление красоты приятно, но её внимание нравится только до тех пор, пока нет посягательств на то, что занято тобой, а в момент нарушения границ я осознаю, что тобой у меня занято всё. Ты везде. Настолько свыкся с тобой, что ты – норма. Ты каждый момент живая, даже когда врёшь. Это не притворство, а необходимость и жизнь. Правда в жизни. Правда – это не логика, и жизнь – это не логика, и тебя логикой не постичь. Ты краеугольный камень в моих отношениях с другими людьми. Дети, знающие тебя по моим рассказам, любят тебя.
Декабрь 7526
Процессы текли так неторопливо, что порой ошибочно казались закрытым делом. Как только заканчивались судебные баталии, возникала зияющая пустота. Если судебные разбирательства были хоть какой-то формой общения с Галей, то теперь даже и они прекратились. Самые серые и тоскливые месяцы в году обнажили вдруг такую вселенскую пустоту, что я не нашёл ничего лучшего, как заполнить её обращениями к Лукерье Михайловне. Чужой маме я отправлял по два-три заказных письма в неделю с почтового отделения, которое находилось прямо под офисом нашей фирмы. В цветных конвертах и с Галиным портретом на марках письма даже внешне должны были доставлять радость.
«Лукерья Михайловна, надеюсь, что на Новый Год Галя навестит вас, и это письмо застанет её дома. Представляю, как она огорчится, но я не могу во всём идти у неё на поводу, так что пусть тоже в чём-то смирится. Я знаю, что материальная помощь оскорбительна, что любая помощь обязывает, что помогающий имеет свою корысть. Всё это я знаю, поэтому эти условности можно когда-нибудь переступить – можно уже быть выше условностей. Посмотрите на это так: да, он бегает за моей дочерью и разными способами пытается связать её с собой, но ничего противоестественного в таких попытках нет. Если Галя не будет отвечать ему, то можно не волноваться – ничего плохого в безответной любви нет, и это даже хорошо, что Галю кто-то любит! Вы можете тратить помощь на отопление, на поездку к дочери, на заказ меня покалечить. Моя корысть заключается в самом факте того, что я помогаю маме моей любимой. Мне самому стыдно, но ради Гали можно и унизиться. Книгу я посылаю, чтобы вы убедились, что во втором издании нет иллюстраций с портретами. Сибирские издатели мне написали, что, мол, не поймёшь этих женщин – красивая обложка, а девушке не по нраву. У меня Родина важней церкви, и я уверен, что у Гали после тридцати Родина встанет на первое место. Это по неопытности человек придерживается космополитических взглядов, а со зрелостью он начинает различать вред либерализма, и Родина снова занимает подобающее ей главенствующее место. Пусть бомбы лучше на нас падают чем на Родину – ветки без корней ничто, а без ветвей дерево ещё не погибло. Ветви отрастут новые, а ствол нет. Конечно, первым делом я постараюсь спасти Галю. Меня ещё не скоро пустят на Украину, поэтому приезжайте сами. У меня три комнаты, и я вас до Койска провожу. Я вас вербую, но у вас не будет никаких обязательств – просто будьте свидетелем.»
По прошествии дня написанное уже не казалось мне чем-то убедительным, и, урывая минуты из рабочего времени, я подыскивал более доходчивые предложения для Галиной мамы. С новыми запечатанными в конверт словами я бежал, сообщая коллегам, на почту!
«Лукерья Михайловна, со стороны мои письма кажутся глупостью, потому что влюблённость и есть глупость, а влюблённый человек однозначно глуп. Я смирился с запретом видеть Галю, тем более запрет можно обойти. Только не пугайтесь – пишу и думаю, что яблоня от яблони недалеко падает, и если Галя недоверчива ко мне, то и от вас мне доверия не дождаться. Тогда и письма мои тщетны. Когда человеку запрещают жизненно необходимое – а видеть Галю не блажь, а жизненная необходимость – то он всё равно выход найдёт. Будет биться как муха о стекло и со временем обнаружит форточку. Если бы Галя учитывала это, то контролировала бы ситуацию, оставляя мне отдушину. Раз уж мне всё запрещено, то я хочу от Гали дочь, хочу назвать её Галей. Я её даже вижу – такую серьёзную и улыбчивую, белокурую, синеокую, ухоженную и озорную девочку в платье. Это будет папина дочь, потому что Галя слишком строга. Дисциплина и учёба с раннего детства, а я буду дурачиться с ней, придумывать абсурдные истории, веселиться и играть. Галя будет даже ревновать её ко мне – она не умеет играть и шутить, или умеет, но не показывает. Галина Сергеевна очень закрыта, а Галина Андреевна будет открытой. Она будет ходить пешком, ездить верхом, ловить ящериц и кататься на лыжах. Всего этого Галина Сергеевна боится. Галя даже велосипеда и птиц боится. Когда я принёс ей сороку, то она отскочила и не проявила никакого желания взять её в руки, а Вика призналась, что никогда не каталась на велосипеде. Найди ваша дочь себе кого-нибудь, и я уйду. Только пусть это будет не иностранец. Пусть Галя говорит с любимым человеком на русском. Только с русским Галя будет счастлива. Если бы все русские знали, насколько они гениальнее и свободнее европейцев, они бы удивились. Даже беда наша в том, что мы живые и не вписываемся ни в какие стандарты. Не выдавайте Галю за робота. Отдайте мне мою царевну. Я бы и дружбой довольствовался, но Галя меня близко не подпускает – придумала дистанцию в пятьдесят шагов. У меня от Гали земля под ногами плывёт. Улыбнётся – крылья вырастают. Зачем вычёркивать меня из жизни, зачем сталкивать с Земли? Пусть она признает меня, позволит мне быть».
Многим знакомо чувство, когда, спасая отношения, непрестанно находишь новые аргументы, которые просто необходимо озвучить, и кажется, что теперь-то наверняка достучишься до родного сердца. Я настойчиво стучался в сердце Гали через сердце Лукерьи Михайловны. Только отправив очередное письмо, я расслаблялся и мог активно заниматься работой. Без выплеска на бумагу чувств приступать к выполнению непосредственных задач было невозможно. Эмоции слишком захлёстывали меня, чтобы долго оставаться свободным.
«Лукерья Михайловна, в ожидании жизнь проносится мимо. У Гали всё меняется, а я не имею право даже взглянуть на её перемены. Боль заключённого – именно это я испытываю последние месяцы. Приходится искать пути, которые каким-то образом приблизят меня к Гале: книги, письма, портреты. В Койске я заставал Галюшу в такие моменты, когда у неё ничего не происходило. Это и понятно, ведь я ждал её возле общежития, в котором она прячется как улитка в ракушке. Может быть, во время гастролей жизнь Гали сверкает яркими красками, а возле общежития она тиха. Когда-то она покинет эту ракушку, как покинула Славянск, Харьков, Москву и Северную Гавань. В каждом городе кто-то её любил, не хотел расставаться, но отпускал, и только я не отпускаю. Не отпускаю и сам чувствую себя пленником, потому что есть что-то ещё непонятное и необъяснимое, что мешает мне её отпустить, и глупо уверять меня, что можно всё сделать иначе, ведь на самом деле всё всегда именно так как есть, и никогда ничего по-другому быть не может. Разве что в будущем, и мне приходится жить будущим, создавать в нём рядом с Галей место для себя. Ведь дни, проведённые с ней, Богу угодны, а, значит, и я иду не против воли Божией, а против Галиной воли, а она против моей. Мы сражаемся, и у нас самая обычная борьба мужчины и женщины. Она уместна, угодна, позволительна. Да и не борьба это, а танец. Суды и полиция – только бубенцы в Галиных руках!»
«Лукерья Михайловна, Галя покинула Северную Гавань 25 сентября 7524. Уехала с филармоническим оркестром, в котором работала её сестра. Я бежал за автобусом, а она сидела на последнем сиденье и не смотрела в окно. Смотрела Вика и вела репортаж. Потом я разрисовывал автобусную парковку, и некоторые надписи сохранились до сих пор. Сегодня я ждал окончания концерта того самого оркестра в надежде, что Галя приехала вместе с сестрой. Музыканты сказали, что Виктория перешла в Боммскую оперу, и с ними больше не гастролирует. Три года назад Галя сказала, что все, кого она отвергла, потом даже благодарили её. Она придумала это на ходу – мы шли из деревянного храма, и она пыталась меня отвергнуть. Она боялась, что я влюблюсь, уже видела это и предложила мне бегать за своей знакомой. Я спросил, как она может желать знакомой то, чего сама не желает, и она согласилась, что это некрасиво. В этом признании вся она – только с такой искренней девушкой можно быть счастливым. Настоящие люди свою родину не оставляют, и среди эмигрантов настоящие люди – это исключение. Галя – это исключение, а суды – это вынужденная необходимость, но никак не предательство. Это инициация. Я сам напрашивался на испытания, и Галя дала мне их. Галя будет моей, она и так уже моя. Сакральное никаким способом не отнимется, а Галя для меня сакральна, так что приготовьтесь к долгой осаде!»
Раньше я ещё ориентировался на её отношение к моим выходкам, теперь же я не могу учитывать её чувства – не вижу её и полагаюсь не на саму Галю, а только на своё представление о ней. То, что я считаю безобидным, кажется Гале наглостью. О преступной наглости говорят и суды. Я не люблю наглецов, и не хочу быть одним из них. Между моими поступками и хамством есть разница. Хам получает наслаждение от своих издевательств над людьми, я же не получаю никакого удовольствия от того, что Галю мои поступки тяготят. Я действую не из праздности – Галя нужна мне как воздух, как друг и уже потом как женщина. Как музу её у меня никто не отнимет. Джон Раскин считает, что если чувство может быть воспето поэтом, то оно благородно, а если нет, то низко.
Поступки расцениваются по-разному. Посыл может быть одним, а доноситься совсем по-иному. Это моя личная трагедия. Не потому что я наглец, а потому что для Гали я могу навсегда остаться таковым. Осознание себя в её глазах негодяем только увеличивают мои попытки переубедить её и подстёгивает меня к более активным действиям. Галя думает, что отдалит меня неуважением, но вместо этого только притягивает к себе, и мне её искренне жаль. И себя жаль – не могу уйти негодяем. Она слишком важный человек, чтобы мне было всё равно. Уступить мне кроху внимания с её стороны сто раз легче, чем устраивать эту абсурдную войну. Галя борется за свободу, на которую я не посягал. Может, дело не в свободе, и Галя борется за что-то ещё? Узнать бы, что она защищает, и вопрос разрешится сам собой, а пока вопрос растёт как снежный ком. Не знаю, куда всё приведёт, не знаю, как закончить войну.