Чтение онлайн

Рабле одинаково ненавидел и католиков, и протестантов, «женевских кальвинистов». Кальвин в свою очередь писал о Рабле в 1550 году: «Каждому известно, что Агриппа, Вильнев, Доле и им подобные всегда в своей гордыне третировали евангелие. Другие, как Рабле, Деперье и многие другие, которых я здесь не называю, первоначально склонявшиеся к признанию евангелия, впали в подобное же ослепление».

Действительно, первоначально Рабле с некоторой симпатией относился к ранним реформаторам, видя в их выступлении против господствующей церкви протест слабых против сильных, угнетенных против угнетателей. Однако потом, когда вышла в свет книга Кальвина «Наставление в христианской вере» (1536), когда протестантская церковь восторжествовала в Женеве и стала столь же яростно преследовать свободную мысль, как и церковь католическая, Рабле с негодованием отвернулся от реформаторов.

Рабле возмущается «кучкой святош и лжепророков, наводнивших мир своими правилами». Он высказывает самые дорогие передовым людям его века идеи терпимости. Герой его книги Пантагрюэль перед битвой с великаном Вурдалаком говорит о том, что человек не должен воевать за бога и принуждать кого-либо к вере. «Ты воспретил нам, — говорит Пантагрюэль, обращаясь к богу, — применять в сем случае какое-либо оружие и какие бы то ни было средства обороны, понеже ты всемогущ, … ты сам себя защищаешь».

Как далеко было до исполнения этого завета Рабле, выраженного в самой, казалось бы, примирительной но отношению к церкви форме, можно судить по тому, что два века спустя Вольтер вынужден был те же идеи отстаивать в деле Каласа, де ля Барра и других жертв инквизиции.

XVI век во Франции — век могучего идейного движения, вошедшего в историю под именем гуманизма и Возрождения. Сущность этого движения в новой философии, в новом отношении к миру, к человеку: «Наука и мысль до начала XVI века скрывались во мраке, как чернокнижничество, разбой и контрабанда» [6] ; в XVI веке наука и мысль устремились на широкий простор, обратились к народу.

Гуманизм во Франции отнюдь не случайное явление, не плод, привезенный с берегов Тибра и Арно, хотя Италия и дала миру лучшие и наиболее плодотворные идеи Возрождения. Возникновение гуманизма вызвано не археологическими раскопками, открывшими взору средневекового человека сокровища античной культуры, оно было подготовлено и порождено определенными историческими причинами, важнейшей из которых была назревшая необходимость социальных преобразований. Эту животрепещущую проблему своего времени, требующую безотлагательного разрешения, гуманисты подняли на высоту большого философского обобщения.

Французское общество XVI столетия еще не созрело для коренной ломки всех общественных отношений, но оно уже переросло старые, давно сложившиеся формы этих отношений. Писаные и неписаные законы средневековья утратили для новых времен если не свою силу (эту силу еще нужно было сломить, и сломить в ожесточенной борьбе), то свою жизненную правомерность. В них иссяк тот элемент жизни, который обеспечивает обществу деятельность и прогресс. Аллегорически Рабле выразил эту мысль притчей о замерзших словах. Законы времен Карла VI, подобно обледенелым словам, оттаяв на мгновение, доносили до слуха современника Рабле обрывки фраз, давно отзвучавших и теперь потерявших всякий смысл.

Гуманисты XVI столетия прославили идею человеколюбия. Эту идею, как известно, провозглашала и церковь. Однако проповедь смирения и жертвенной любви к человеку, проповедь аскетизма и самоотречения влекла сознание народа к химерическим красотам потустороннего мира, оставляя в реальном мире царство несправедливости и зла. Идея человеколюбия превращалась здесь в страшное орудие духовного закабаления народа.

В устах гуманистов идея человеколюбия звучала как властное требование счастья в реальном мире, как отказ от рабского смирения, покорности и самоуничижения во имя аскетических идеалов церкви. Она будила энергию человека, влекла его к деятельности, звала к борьбе.

Сами гуманисты были людьми особого склада. Смелые и энергичные, не терпящие никакого лицемерия и ханжества, они уважали ум человека, ценили знания, накопленные народами, стремились обратить мудрость веков на благо человека. Это были по-настоящему сильные люди, способные совершать подвиги и не щадившие себя в борьбе за утверждение правильного взгляда на мир, за преобразование норм человеческого общежития. Иногда в быту их бунтарство выглядит по-детски наивно, но оно всегда полно того светлого энтузиазма, которым отмечена вся деятельность гуманистов. Мы смеемся над милым мечтателем Дон-Кихотом, бросившимся однажды спасать арестантов, ведомых в тюрьму. Он это сделал из великой ненависти ко всякому угнетению человека человеком, хотя и не соразмерил своих сил с силами противника. Подобный случай произошел с современником Рабле поэтом Клеманом Маро. Только что отпущенный из тюрьмы, где томился он за бунтарские стихи, за бунтарское непризнание авторитета Сорбонны (богословского факультета Парижского университета), поэт встретил на улице конвоиров, ведущих какого-то человека. Очень хорошо знал Клеман Маро, что такое тюрьма, ей посвятил он поэму «Ад», и теперь, видя новую жертву, не думая о том, хватит ли у него сил спасти ее, он кинулся разгонять конвоиров и, конечно, снова попал в мрачное подземелье.

Гуманисты предпочитали смерть позорной капитуляции перед всесильной церковью. Бонавантюр Деперье, автор философского памфлета «Кимвал мира», бросился на острие шпаги, но не покорился, не отказался от гуманистических идеалов. С гордостью за неистребимую никаким пламенем истину, с презрением к своим палачам взошли на костер чех Ян Гус, испанец Мигель Сервет, итальянец Джордано Бруно!

Роман Рабле глубоко философичен, и следует по достоинству оценить ясную, живую, плодотворную для того времени философскую мысль писателя.

Философия неотделима от науки, от уровня познания материального мира. Прерванная веками одичания, когда единственной носительницей культуры стала христианская церковь, по самому существу своему враждебная идее просвещения народа и развитию культуры, философская мысль была подавлена на всем протяжении раннего феодализма. Она приспосабливалась к церкви (ее окрестили «служанкой богословия»), пускалась в хитросплетения богословской казуистики, но чаще просачивалась из-под давящего ее пресса религиозной догмы в виде ересей, принимая уродливые и фантастические формы.

Материализм был сдавлен тисками теологии, но он жил и упорно проявлял стремление вырваться на свободу. Росла культура, из века в век крепла наука, перед человечеством открывались все новые и новые горизонты вопреки всем запретительным мерам мракобесов, и менял свои формы материализм, опираясь на новые открытия науки, оттачивая свое оружие в борьбе с идеализмом, который тоже не отставал и обновлял с течением времени пришедшие в негодность доспехи.

«С каждым составляющим эпоху открытием даже в естественно-исторической области материализм неизбежно должен изменять свою форму» [7] , — писал Энгельс.

Для развития материализма в средние века была очень слаба научная база. «В большинстве областей приходилось начинать с самых азов. От древности в наследство остались Эвклид и солнечная система Птолемея, от арабов — десятичная система счисления, начала алгебры, современное начертание цифр и алхимия, — христианское средневековье не оставило ничего» [8] .

Мощный толчок научной мысли дало открытие Америки, произведшее переворот в географических представлениях людей, а в середине XVI столетия — открытие Коперником гелиоцентрической системы мира.

Гуманистическая филология открыла средневековому человеку сокровища античной философии в ее развитии и борьбе линий Демокрита и Платона. Последнее натолкнуло средневекового человека на самостоятельные философские разыскания, заставило определить свое отношение к философским школам древности.

Книгопечатание вывело науку из темных кабинетов, из мрачных университетских аудиторий на свежий воздух, к свету, к жизни, к народу. Великие умы эпохи Возрождения это очень хорошо понимали. Рабле сложил книгопечатанию восторженный гимн в письме Гаргантюа к сыну.