Гаргантюа и Пантагрюэль
Шрифт:
В последний раз встретились в Париже в 1537 году Гийом Бюде, Рабле, Клеман Маро, Этьен Доле и другие за дружеским столом, за дружеской беседой. А там судьба разметала, разбросала их в разные стороны. Робер Этьен и Клеман Маро покидают Францию. В 1546 году в Париже на площади Мобер повешен Этьен Доле. В том же году укрылся от грозы и Рабле, уехав в Мец на должность врача.
Многое изменилось и в самом лагере гуманистов. Ряды их поредели. Одни, не имея сил расстаться с идеалами, столь дорогими для них, противоборствуют реакции и погибают. Другие отходят от своих первоначальных позиций, идут на уступки реакции, как это сделала Маргарита Наваррская. Третьи уходят от современности: античная культура, вдохновлявшая ранее гуманистов на борьбу с дикостью средневековья, теперь превратилась в далекую, отрешенную от современности, прекрасную Аркадию, в которую удалялись гуманисты, ища забвения от страшной реальности жизни. И как было не убегать этим гуманным мудрецам от своих современников, когда чуть ли не ежедневно по стране возгоралось шестьсот костров, когда дикие инстинкты, низводившие человека до уровня животного, возбуждались у толпы фанатиками церкви.
Гуманисты избегают теперь политических и религиозных вопросов, некоторые из них перестают даже говорить на родном языке, предпочитая умершие языки древней Греции и Рима, иные проникаются презрением к «невежественному» народу, идущему на поводу у обманщиков и плутов в черных сутанах. Философия Пиррона (IV век до н. э.) с его принципом невмешательства в дела мира, с его отказом от суждений, от оценки явлений становится в кругах гуманистов одним из популярнейших философских учений древности.
Все это, бесспорно уродливое и нездоровое в стане французских гуманистов, имело свои причины, свои основания. Это тоже было протестом, но протестом пассивным.
Рабле в течение двенадцати лет молчал, но не сдавался, не уступал своих позиций. Открывая Книгу третью, мы видим перед собой того же борца за дело просвещения и прогресса, только, пожалуй, теперь в глазах его появились грустные тени, в голосе зазвучали печальные ноты и смех часто прерывается порывами бурного гнева.
В первых двух книгах Рабле оптимистически прославлял идею просвещенного монарха, короля-философа, имея в виду, очевидно, Франциска I. В третьей книге Рабле еще не отказывается от веры в возможность просвещенной монархии, но утверждает ее с меньшим оптимизмом, с меньшей настойчивостью. В первой главе Книги третьей Рабле рисует утопическое государство Дипсодию. Писатель в прозрачном иносказании осуждает политику репрессий, проводимую французским правительством и церковью. Он призывает Франциска I к служению народу, говоря, что не самодержавный деспотизм, не жестокие наказания, костры и пытки, а глубокое понимание нужд народных приведет страну к умиротворению и благоденствию.
Благородна и возвышенна любовь Рабле к народу. Ему более чем кому-либо другому из его современников была ясна эта страшная бездна народной темноты, зрима та пропасть, которая отделяла народ от большой, веками созидавшейся культуры. Осторожно, бережно, с трогательной внимательностью врача прикасается он к ранам народным, безжалостно наносимым власть имущими классами. «Словно новорожденного младенца, народ должно поить молоком, нянчить, занимать, — пишет он. — Словно вновь посаженное деревцо, его нужно подпирать, укреплять, охранять от всяких бурь, напастей и повреждений. Словно человека, оправившегося от продолжительной и тяжелой болезни и постепенно выздоравливающего, его должно лелеять, беречь, подкреплять, дабы он пришел к убеждению, что во всем мире нет короля и властителя, чьей вражды он больше бы страшился и чьей дружбы он сильнее бы желал».
В Книге третьей основной герой — Панург. Теперь это не юный искатель приключений, не бесшабашный гуляка и озорник, для него «полдень уже прошел» и «дело идет к закату». В книге действуют все те же лица: Пантагрюэль, Эпистемон, появляются снова добрый и благородный Гаргантюа и брат Жан. В затейливой канве исканий Панурга, его встречах и беседах с философами, богословами, шутами и колдуньями перед читателем предстают любопытные типы средневековой Франции. В легких, шутливых, остроумных диалогах, анекдотах, зачастую заимствованных из фаблио, в бытовых зарисовках раскрывается материальная и духовная жизнь французского общества той поры.
Через грубоватую буффонаду дается оценка важнейшим явлениям в жизни этого общества. Комический диалог Панурга с Труйоганом, последователем философа Пиррона, содержит не что иное, как суровую отповедь гуманистам, отшатнувшимся от современных политических вопросов, занявшим позицию невмешательства и объявившим себя «воздерживающимися от суждений». Именно здесь на сцену выступил старый и мудрый Гаргантюа как носитель боевых традиций гуманизма, как живое предание лучшей поры французского Возрождения. Когда-то он с таким восторгом отзывался о деяниях гуманистов, так славил новые времена, веря в прогресс и просвещение народных масс. Теперь он с грустью увидел иное: мудрецы спасовали перед темными силами и отказались выносить приговор веку варварства и темноты.
Любопытно стихотворное вступление к книге, посвященное Маргарите Наваррской. Автор изящным комплиментом призывает королеву покинуть «небеса», спуститься на землю и потешить сердце свое веселыми деяниями добряка Пантагрюэля. Не без скрытого намека этот галантный мадригал Рабле. В обращении к соратнице французских гуманистов писатель мягко осуждает отход от боевых позиций Возрождения, эстетическую отрешенность от мира, пассивную созерцательность. В прологе к книге он насмешливо и презрительно бранит церковников, которые скрывают от человечества солнце, свет правды, мудрость жизни: «Вон отсюда, собаки! Пошли прочь, не мозольте мне глаза, капюшонники чертовы!.. А ну, проваливайте, святоши! Убирайтесь, ханжи!»
Четвертая книга романа «Гаргантюа и Пантагрюэль» — последняя книга, вышедшая в свет при жизни автора. Она была опубликована через шесть лет после напечатания третьей. Шесть лет — большой срок в ходе быстро развивающихся событий. Католическая реакция усиливала свой натиск. 31 марта 1547 года умер Франциск I. Престол занял его сын Генрих II, человек малообразованный и грубый, первым законодательным актом которого было учреждение при парижском парламенте Огненной палаты для суда над еретиками.
Некий монах по имени Габриэль де Пюи-Гербо выступил в печати с грязной клеветой на Рабле. Автор «Гаргантюа и Пантагрюэля» изображался пьяницей, обжорой и распутником.
В марте 1552 года Парижский парламент подверг судебному рассмотрению четвертую книгу романа Рабле. Распространился слух, что писатель брошен в тюрьму; слух был недалек от истины. Темные тучи нависли над головой великого гуманиста,и только скорая кончина избавила его от тюрьмы, суда и, может быть, костра.
Если в предыдущих книгах Рабле ставит главным образом социальные проблемы, то в четвертой во весь рост встают проблемы философские. Здесь раскрываются взгляды писателя на религию, на борьбу клерикальных партий, его понимание материальности мира.
Сюжет книги составляет повествование о длительном путешествии Пантагрюэля и его спутников — Панурга, брата Жана, Эпистемона, Понократа, Гимнаста и других — в поисках оракула Божественной Бутылки, который должен дать ответ Панургу, стоит или не стоит ему жениться.
Путешественники посещают сказочные страны, фантастические острова, населенные диковинными существами. Много приключений выпадает на их долю. Они попадают в страну, где живут свирепые Колбасы, враждующие с Постником,на остров Руах, где люди питаются ветром; плавая в море, они оказываются в области замерзших слов… Всюду под комической аллегорией — намек на современность, под фантастической выдумкой — насмешка над реальными пороками людей.
Рабле описывает посещение путешественниками Островов папефигов и папоманов. Одни (папефиги) показывают папе фигу. Перед нами не кто иные, как реформаторы, и насмешливый писатель не без удовольствия сообщает читателю об этой «фиге» римскому папе. Вторые (папоманы) целуют у папы зад. Это — ненавистные католики, богословы Сорбонны.
В книге имеется притча о Физисе (природе) и Антифизисе. Эту притчу рассказывает Пантагрюэль. Физис родила Гармонию и Красоту. Антифизис позавидовала ей и родила Недомерка и Нескладу. Она же «произвела на свет изуверов, лицемеров и святош, никчемных маньяков, неуемных кальвинистов, женевских обманщиков… пустосвятов, людоедов и прочих чудищ, уродливых, безобразных и противоестественных». Мысль Рабле ясна: религия — порождение противоборствующих природе сил. Все, что исходит от природы, — прекрасно и гармонично, все, что противоречит ей, — уродливо и безобразно. В аллегорической оболочке Антифизиса скрывается религия, породившая одинаково гнусных папистов и протестантов.