Чтение онлайн

«Физис, — пишет Рабле, — родила Красоту и Гармонию без плотского совокупления, так как она сама по себе в высшей степени плодовита и плодоносна». Не высшее существо, не бог, перстом указующий волю небес, создает материальный мир, а сам этот мир материи в себе самом содержит жизненные силы и способность к созиданию, сам по себе плодовит и плодоносен.

Атеистом Рабле считать нельзя. Однако совершенно бесспорно для него отождествление бога с природой, слияние понятия бога с понятием природы. «По-гречески его (бога. — С. А.) вполне можно назвать Пан, ибо он наше Все: все, что мы собой представляем, все, чем мы живем», — писал Рабле (рассказ Пантагрюэля о смерти великого Пана).

Рабле умер, не успев закончить и издать пятую книгу «Гаргантюа и Пантагрюэля». В 1562 году была издана часть книги под названием «Остров Звонкий», содержащая шестнадцать первых глав, и лишь позднее (в 1564 году) книга была издана полностью. В Парижской национальной библиотеке хранится рукописный текст Книги пятой, относящийся к XVI столетию. Во всех трех названных источниках имеются значительные расхождения. В науке существуют сомнения в том, что Книга пятая полностью принадлежит перу Рабле. Полагают, что по тексту автора прошлась чья-то посторонняя рука, и, по всей видимости, рука гугенота. Трудно судить, насколько изменена рукопись Рабле, однако исключать Книгу пятую из наследия Рабле было бы несправедливо. «Я узнаю местами на ее страницах когти льва», — писал Анатоль Франс.

В Книге пятой продолжается повествование о дальнейших странствиях Пантагрюэля и его спутников. Путешественники посещают новые страны и острова. Они побывали на острове Звонком с диковинными птицами. Названия пород птиц раскрывают смысл аллегории: клирцы, инокцы, священцы, аббатцы, ханжецы. Путешественники побывали на острове Пушистых Котов. Здесь явная сатира на феодальное судопроизводство, на взяточничество и продажность судей.

После многих приключений они наконец прибыли к оракулу Божественной Бутылки. Жрица Бакбук привела Панурга в храм Бутылки, на котором была начертана шутливая фраза: «Истина в вине». На вопрос, поставленный Панургом, Бутылка ответила загадочным и односложным словом «тринк». «Слово «тринк», — толковала жрица, — …известно и понятно всем народам и означает оно: пей!.. я разумею доброе холодное вино. Заметьте, друзья: вино нам дано, чтобы мы становились как боги, оно обладает самыми убедительными доводами и наиболее совершенным пророческим даром. Ваши академики, доказывая, что слово вино, по-гречески «?????», происходит от слова «vis», что значит сила, могущество, только подтверждают мою мысль, ибо вину дарована власть наполнять душу истиной, знанием и любомудрием». Под буффонной аллегорией оракула Божественной Бутылки скрывается благороднейший призыв пить из светлого источника знаний, пить мудрость жизни. Церковники, ханжи, все темные силы реакции пытаются замутить этот светлый источник. «Гоните их прочь!» — вот мысль Рабле. Не случайно Стендаль писал: «Каждый философ заново открывал знаменитый завет Рабле, заключенный в глубине его Божественной Бутылки».

Рабле — оптимист по мировоззрению, по восприятию мира, он оптимист по своему художественному методу, по способу изображать мир.

Оружие Рабле — смех. Это не только средство уничтожения идейных врагов, но и могучее оружие утверждения жизни. Человек — единственное живое существо, умеющее смеяться, заметил когда-то Аристотель. «Человеку свойственно смеяться», — заявляет Рабле. Будем смеяться, ибо смех есть достояние сильных, — такова мысль писателя.

Уже в XVI веке установился во Франции термин «пантагрюэлизм» — от имени героя романа Рабле. Книги Рабле стали называть «пантагрюэлистическими историями». В XXXIV главе Книги второй писатель так определяет значение этого термина: «Жить в мире, в радости, в добром здравии, пить да гулять». В прологе к Книге четвертой Рабле дает уже философское толкование: «Это глубокая и несокрушимая жизнерадостность, перед которой все преходящее бессильно». Что же имеет в виду писатель под словом «преходящее»? Думается нам — все враждебное природе и человеку, а следовательно, обреченное, в силу своей никчемности, на исчезновение с лица земли. Сознание временности и случайности всего дурного в человеческом обществе делало Рабле оптимистом. Красота и Гармония, порожденные природой, будут жить вечно, пакостные лики детей Антифизиса погибнут. Рабле избегал прямых столкновений с богословами. В 1542 году, в пору свирепствующей реакции, переиздавая первые книги своего романа, он многое зашифровал, смягчил или вовсе удалил из текста. Так, фраза Панурга: «Разве Иисус Христос не повис в воздухе?» — была им опущена. Рабле презирал палачей, он издевался над ними, оставаясь неуязвимым. Смеясь, он говорил о себе устами Пантагрюэля: «Я от природы человек пылкий, куда мне еще подогреваться на костре!» С философским спокойствием он относился и к жизненным неудачам, неизбежным печалям, очевидно и их относя к категории «преходящего». Его последние слова, как гласит легенда, были полны «веселости духа» и презрения к смерти: «Опустите занавес, фарс окончен!»

Не удивительно, что художественное средство, к какому прибег он, создавая свое произведение, было «драгоценное искусство смеяться над врагами», — как пишет Анатоль Франс, смеяться «без ненависти и гнева», ибо презрение исключает и ненависть и гнев.

Книгу Рабле нельзя назвать романом в современном значении этого слова. В ней нет четкого развития сюжета, многосторонней характеристики образов. Автор менее всего занимается психологией героев, их внешним подлинным портретом. Не в том он видел свою задачу.

Правда, меткий эпитет, неповторимое своеобразие речи персонажа неожиданно и ярко освещают перед читателем живого человека во всей его индивидуальности. Иногда писатель ни одного слова не дает сказать своему персонажу, не удосуживается описать его внешность, и тем не менее персонаж этот живет в воображении читателя. Приведем рассказ о том, как король Анарх стал продавцом зеленого соуса.

«— Перед вами первостатейный король. Я хочу сделать из него порядочного человека. Эти чертовы короли здесь у нас, на земле, — сущие ослы: ничего-то они не знают, ни на что не годны, только и умеют что причинять зло несчастным подданным да ради своей беззаконной и мерзкой прихоти будоражить весь мир войнами. Я хочу приспособить его к делу — научу его торговать зеленым соусом. А ну, кричи: «Кому соуса зеленого?»

Бедняга прокричал.

— Низко взял, — заметил Панург и, схватив короля за ухо, принялся наставлять его: — Бери выше: соль-ре-до! Так, так! Недурная, черт побери, глотка! Право, только теперь, когда ты перестал быть королем, для тебя начнется счастливая жизнь».

Здесь целая картина. Жалкий, трусливый, глуповатый Анарх. Он ведет себя перед Панургом как нашкодивший плут. Вот, боясь собственного голоса, пытается он повторять за Панургом диктуемую фразу, вот, осмелев, кричит громко и счастлив, что заслужил похвалу человека, который держит его за ухо. Панург прав: он никогда не был так счастлив, как теперь, этот бывший король, этот «повелитель» с психологией раба. Рабле не испытывает ни гнева, ни ненависти к бывшему королю, скорее даже проникнут к нему презрительной жалостью и проявляет к бывшему зачинщику войны презрительное снисхождение.

Картина эта вместе с тем полна пантагрюэлизма. В ней заключена истинная веселость духа. Весело совершает свое дело Панург, весело рассказывает свою историю Рабле, и веселость эта — от сознания своей силы, своей правоты, от презрения к «преходящему», а разве не «преходяще» пребывание Анарха в роли короля и не призван ли он был к роли рыночного торговца? Преходящее исчезает, истинное и справедливое торжествует.

Сколько глубокой мудрости в этой пантагрюэлистической картине! Походя, словно шутку, бросает Рабле дерзкую фразу, фразу, за которую гноили в тюрьмах и отрубали головы: эти чертовы короли только и умеют что причинять зло и будоражить весь мир войнами. А ведь в этой фразе весь смысл рассказанного эпизода, вся квинтэссенция, как любили говорить в те времена.

Роман Рабле построен на основе развития не характеров, нежизненных ситуаций, а идей. Развитие идей — вот та внутренняя связь, которая объединяет все элементы книги и делает из нее нечто целое, единое. Рабле облекал идеи в форму художественного шаржа, карикатуры, гротеска и буффонады.

Короли-великаны (Грангузье, Гаргантюа, Пантагрюэль) — это шарж, имевший народное происхождение. Рабле хотел, чтобы читатель любил его великанов, смеясь добрым смехом. Без веселости не было бы пантагрюэлизма. Мы часто смеемся над бесконечно симпатичными нам людьми, находя в них смешные черты, причем смешное и комическое в этих симпатичных нам людях еще более возвышает их в наших глазах.

Не всегда Рабле прибегает к шаржу. Чаще это бывает карикатура. Карикатурны образы королей Пикрохола и Анарха, карикатурны образы монахов, судейских чиновников, католиков и протестантов, предстающих перед читателем в облике папоманов и папефигов… Смешное в шарже вызывает чувство симпатии, смешное в карикатуре вызывает презрение.

Излюбленным литературным приемом Рабле является гротеск. К гротеску относится прежде всего фантастическая несообразность, когда одним предметам даются качества и свойства других (колбасы живут, как люди; гвозди растут, как трава; замерзшие слова, фантастическое существо Гастер, то есть желудок, и т. д.). Иногда писатель использовал гротеск как средство критики ошибочности тех или иных философских положений. Этот прием особенно примечателен. «Если верна мысль Аристотеля, утверждавшего, что отличительной особенностью существа одушевленного является способность самопроизвольно двигаться, то дороги на этом острове — существа одушевленные… Путешественники часто задают местным жителям вопрос: «Куда идет эта дорога?»

Создавая шаржированные и карикатурные образы, Рабле любил прибегать к точности в деталях. Например, подробный отчет о том, сколько всякого добра пошло на костюм ребенка Гаргантюа, или сообщение о том, как один врач «в несколько часов вылечил девять дворян от болезни святого Франциска» (бедности). Или описание следующей ситуации, где точное установление количества сравниваемых предметов вызывает поистине гомерический хохот: «Между тем сиенец вовремя снял штаны, ибо тут же он наложил такую кучу, какой не наложить девяти быкам и четырнадцати архиепископам вместе взятым».