Чтение онлайн

Андрей прислонился горячим лбом к металлу фюзеляжа, закрыл глаза и впал в забытье…

Рязанов был тяжело ранен: три пули прошили его тело, одна задела голову, разбила левый наушник шлемофона и разорвала ухо. Тело его обмякло, а голова стала тяжелой и склонялась все время на плечо. Тогда он поднял руку с сектора газа и, упираясь локтем в борт, стал поддерживать голову ладонью.

Заметив положение стрелок на циферблате - 12 часов 03 минуты, - он с трудом высчитал: до аэродрома оставалось тридцать километров, почти шесть минут полета. Эти шесть минут надо выдержать во что бы то ни стало.

Рязанов чувствовал, как с каждой секундой тело его становится холоднее и как бы легче, будто, качаясь на качелях, он все время устремляется вниз, в прохладное сырое утро. Яркое весеннее небо потускнело и тоже стало холодным, чужим. Вот впереди, с левой стороны мотора, на горизонте показалось голубовато-серое пятно озера. Надо держать нос самолета на это пятно: так легче, чем по цифре и черте компаса, выдержать заданный курс. Тонкая длинная стрелка часов кольнула черточку пятой минуты, и почему-то это отозвалось сильной болью в голове, точно кто-то вонзил в левое ухо длинную иглу. Рязанов прикусил нижнюю губу, и боль отступила. Он не совсем понял, что с ним произошло, но в груди его сейчас стало так, будто в ней была дверь и кто-то распахнул ее настежь, - стало прохладно и хорошо… Мысли его теперь как будто четче, острее взгляд, но челюсти дрожат, как в лихорадке, тело охватил озноб.

«Неужели смерть?!» - подумал Рязанов, и ему стало страшно. Но мысль о друге, жизнь которого сейчас зависела только от его стойкости, встряхнула его. «Пилотировать надо внимательно, - продолжал думать Рязанов.
– Если я потеряю скорость, то самолет сорвется в штопор, и тогда нам обоим будет конец… Нужно проверить скорость по прибору. Где прибор скорости? Вот приборная доска…»

Он отыскал взглядом прибор скорости; все в порядке. Затем выглянул за борт на знакомые ориентиры - оставалось еще минуты две…

Рязанов не думал больше о смерти, он понял, что когда человек упорно борется, то глупо думать о том, будет ли эта борьба последней. Надо всего себя подчинить самой борьбе.

Тем временем Андрей пришел в себя. Он приподнялся на коленях и выглянул за борт: внизу мелькнула знакомая поверхность аэродрома и ровная, блестевшая в лучах яркого солнца лента бетонки.

Самолет приземлился. Дома! Но почему не слышно привычного посвистывания воздушных тормозов и самолет бежит так долго, дольше обычного? Лишь в самом конце бетонки самолет потерял инерцию и остановился. Винт сделал еще несколько оборотов и замер. Рязанов выключил мотор. Наступила глубокая, спокойная после воздушной битвы и пережитого тишина.

Андрей с трудом вылез из багажника на землю, на твердую, свою, родную землю, шатаясь, подошел к крылу, взобрался на него, цепляясь за уступы борта, и заглянул сквозь прозрачный плексигласовый фонарь в кабину. Рязанов сидел, опершись грудью на ручку управления и низко опустив голову. Раздирая пальцы до крови, Андрей торопливо отодвинул фонарь и наклонился к летчику.

–  Товарищ командир!.. Леша!
– громко окликнул он.

До Харькова оставалось несколько минут полета. Серафим, не прерывая рассказа командира, настроил автоматический радиокомпас на приводную радиостанцию Харьковского аэропорта. Стрелка радиокомпаса дрогнула и, описав полукруг, опустилась острием к полу кабины, показывая, что приводная радиостанция находится внизу, под ними. Позади Андрея громко заливался электрический звонок, а на приборной доске вспыхнула зеленая лампочка.

–  Я «49-85», прошел дальнюю, - сказал Андрей по радио.

–  «49-85», пробиваться по схеме вам разрешено, - ответили с земли.

Андрей отжал от себя штурвал и уменьшил наддув моторов. Самолет плавно опустил нос и стал как бы тонуть в облаках. Командир и второй пилот сняли темные очки. Если бы не приборы, можно было подумать, что машина висит неподвижно, а не снижается над аэродромом по большому прямоугольнику.

На высоте трехсот метров началась резкая болтанка, и самолет сплошной пеленой окутал крупный и мокрый густой снег. Стекла помутнели по краям.

После четвертого разворота, на последней прямой, болтанка и обледенение достигли наибольшей силы. Теперь некогда стало разговаривать, пилоты в шуме и неистовстве снежной бури в облаках молча вели машину. Когда прошли ближнюю приводную и внизу всего в сорока - пятидесяти метрах показалась земля, Андрей крикнул Веневу:

–  Сажай!

Петушок обрадовался, что командир доверил ему сложную посадку, и плотнее взялся за штурвал. Машина мягко коснулась бетона и побежала по земле.

–  Ваша отличная посадка зафиксирована в пятнадцать часов ноль три минуты, - сообщили со старта.
– Заруливайте к аэровокзалу.

–  Понял вас, благодарю, - ответил Петушок и свернул влево, на рулежную дорожку.

–  Вот так всегда и сажай!
– сказал Андрей.

–  Ну и дальше что, командир?
– нетерпеливо спросил Петушок, пропуская мимо ушей заслуженную похвалу.

Дальше знаю только то, что Рязанов еще был ранен горел… Мы с ним не виделись года четыре.

–  Летает до сих пор?
– спросил Серафим.

–  Нет. Он три года где-то учился. Был на Дальнем Востоке, а сейчас работает в Москве, в КГБ.

–  Прохвостов ловит! Башковитый человек, - одобрил Петушок.

–  Полагать надо! Бывший авиатор, фронтовик… Жаль только, что наши с ним пути разошлись!..

Прошло два месяца. Десятки рейсов уже совершил в новом году экипаж Шелеста на трассах между Черным морем и Москвой, Бештау и Киевом, Ростовом-на-Дону и Уралом. Нередко им изрядно доставалось, но порой полет протекал так спокойно, что у них оставалось свободное время для веселых воспоминаний и разговоров о будущем. В такие минуты Петушок любил вспоминать свое новогоднее знакомство с Ниной Константиновной. Андрей слушал эти разговоры и лукаво улыбался.

–  Повидать бы ее, а, командир?
– вздыхал Петушок.

–  Как-нибудь повидаем, - неопределенно отвечал Андрей. А в один из мартовских дней они в самом деле встретили Нину в Москве, в поезде метро в час пик. В вагоне Петушок очутился возле старика с длинной седой бородой, сидевшего у двери. Чтобы не обеспокоить его, Петушок уперся руками в никелированные поручни и подался назад.

–  Куда лезешь?
– строго прикрикнули сзади.
– Слепой, что ли?

Петушок взял немного левее, но чья-то рука пребольно ударила его в плечо:

–  Стойте на месте!

–  Сердитые нынче стали москвичи, - философски заметил старик.
– И все оттого, что быстро очень живут!

–  Не так уж и сердитые, - миролюбиво возразил сосед Петушка, высокий худой мужчина с фотоаппаратом через плечо.
– Просто нервные…

Между ними завязался разговор. Кто-то, пробираясь к выходу, придавил Петушку ногу острым каблуком.

–  Ну, знаете ли, - не выдержал юноша, пытаясь обернуться, - это форменное… - Тут глаза его округлились и лицо стало радостным: - Нина Константиновна?!