Гаяна
Шрифт:
– Непостижимо… Чья это работа?
– Вероятнее всего, Горохова.
– Но для чего это ему? Не понимаю! Не по-ни-ма-ю… Я помню эту главу и всю работу отца: она интересна только для специалиста, а не для дилетанта, каким является Горохов.
– Может быть, за его спиной стоит специалист? Учтите, что Горохов - международный вор, настоящее имя у него другое…
– Все равно я не вижу причин фотографировать… Позвольте, как вы сказали? Вор?
– Да.
– А мы с Ниной еще в доме его принимали…
– Это опытный жулик, и его непросто разгадать, - заметил Рязанов.
– Нам ясно, что он собирает сведения об острове Статуй… Не скажете ли вы, что это за остров?
– Голубчик, сам не знаю! Мой отец случайно набрел на него, хотел повторить экспедицию, но не успел. Нет даже координат и научного описания острова.
– Все же они были, наверно?
– Конечно. Я полагаю, что отец передал эти материалы своему другу Иоганну Велингеру.
– Кто он?
– Это был видный в свое время медик. Фигура положительная, Ниночка вела переписку, пытаясь разыскать наследников, - безуспешно…
– А кто-либо из них вам известен?
– Смутно помнится, что приезжала к нам, в Задонскую, его дочь; приезжала с мужем, не то дрессировщиком, не то укротителем… По-моему, ему было лет тридцать - тридцать пять. Он очень интересовался островом, хотел даже поехать туда, в надежде разыскать редкие экземпляры зверей для своей работы, и очень увлек меня этой идеей. Несмотря на разность возрастов, мы с ним по-своему сдружились. В честь этого, - академик улыбнулся, - он даже вырезал наши имена на огромном дубе, росшем в саду.
– Может быть, вспомните его фамилию?
– настаивал Рязанов.
– Нет, что вы! Мне же было тогда лет семь.
– Жаль, - вздохнул Рязанов.
– Еще бы, - подхватил академик.
– Прекрасный, беззаботный возраст.
– Нет, я не о том…
– Ах, да… простите… Но как помочь вам, право не знаю…
– Не сохранилась ли надпись на дереве?
– предположил Рязанов.
– Кто его знает. Я давно не бывал там…
– А мог ли этот дрессировщик заполучить в вашем доме еще некоторые документы об острове?
– Как вам сказать, - задумался академик.
– Матушка моя была женщина доверчивая и мягкосердечная. Разумеется, при желании он мог у нее выпросить кое-что. Однако, признаюсь, беседа с вами настраивает меня на детективный лад. Забавно!
Капитан поднялся.
– Ну и что же вы намерены предпринять? Поедете в Задонскую?
– Вероятно, - ответил Рязанов.
– Но сперва я хочу обстоятельно познакомиться с рукописями Павла Александровича.
– В таком случае вместе с архивом отца я вам пришлю несколько фотографий нашего дома и план сада, где находилось тогда дерево, на котором «незнакомец» вырезал наши имена.
– Буду очень благодарен.
– Желаю успеха, молодой человек. Так вы наведайтесь после, хоть расскажете о родных местах и вообще… Я, знаете ли, так заинтригован…
– Непременно, Константин Павлович. До свидания.
Запершись в кабинете, Рязанов внимательно, страницу за страницей, прочитывал дневники, сохранившиеся письма Павла Александровича Тверского и его записные книжки.
Читать строчки, написанные неразборчивым почерком, было трудно, несмотря на профессиональную привычку разбирать чужую руку. А в одной записной книжке попалось несколько страниц с совершенно потускневшими карандашными записями.
Передав их в лабораторию, Рязанов поехал в Задонскую.
3
Дом в станице Задонской, где провел детство Константин Павлович Тверской, был цел и невредим. Сейчас это был Дом пионеров и в нем проводили свой досуг будущие авиаторы, полярники, мореходы.
Большой сад, окружавший дом, был одним из самых оживленных мест в станице. Украшением его некогда служил старый огромный дуб. В прошлом году в дуб ударила молния и разнесла в щепы, так что от дерева осталась лишь часть ствола.
Осмотрев кору дерева, Алексей облюбовал длинный вертикальный «свищ» - шрам от давнего ранения с темным углублением. Срезать ножом твердый рубец было труднее, чем срубить его топором, но Алексей не торопился. На второй день ему удалось обнажить потемневшую древесину; он осторожно расчистил ее и… увидел полуистлевшую надпись. Буквы шли сверху вниз, чувствовалось, что они были вырезаны сильной уверенной рукой: «К. Тверской - Э. Дорт». А ниже Алексей прочел дату: «1913».
К следственным материалам добавилась небольшая подробность. Сколько их нужно еще, чтобы закончить дело?..
Перед отъездом из станицы Рязанов зашел к директору Дома пионеров, местному старожилу и краеведу Сергею Ивановичу Карпенюку. Поблагодарив за разрешение «портить» дерево, он осторожно завел разговор о Павле Александровиче Тверском. Сергей Иванович, не решавшийся до сих пор сам поговорить с приезжим, охотно поддержал беседу.
– Замечательный человек был Павел Тверской, - сказал он в конце разговора и с гордостью добавил: - О нем уже пишут монографию! Скоро о нашем земляке узнает вся страна… - Кто пишет?
– Да вот незадолго перед вами приезжал сюда представитель из Московского медицинского института, дня три прожил у нас, беседовал с жителями, все искал архивы Тверского.
– Это такой высокий и худой?
– взволнованно спросил Рязанов.
– Напротив, плотный… Я бы сказал, атлет.
Карпенюк подробно рассказал о «представителе» из института. Записав все, что относилось к внешности неизвестного, Рязанов в сопровождении Сергея Ивановича прошел по станице.
Из разговоров с теми, с кем встречался «представитель» института, Рязанов узнал, что последний довольно настойчиво расспрашивал о Тереховой.
– Кто это, Сергей Иванович?
– спросил Рязанов, когда они остались одни.
– У Павла Тверского был слуга Федор Иванович Терехов. Помню, еще в годы нэпа его сын женился на городской.
– Имя и отчество ее знаете?
– Нет, товарищ Рязанов, да и вряд ли кто-нибудь здесь знает ее сейчас. Кажется, она ростовчанка…
Вечером Алексей был в Ростове-на-Дону. Доложив Козлову по телефону о результатах своей поездки, Рязанов отослал ему фотографию с надписью на дереве и принялся за поиски Тереховой.