Чтение онлайн

Экзистенция подсказывает — это порча, скверна, это “не то”. А государственность ищет державных вождей. В точности по тому анекдоту. Человек потерял деньги. Лихорадочно проверяет все карманы, кроме одного. Ему говорят: “А этот-то ты почему не осматриваешь?” А он отвечает: “Боюсь! А ВДРУГ И ТАМ НЕТ?”

Тем самым повторяет себя на новом витке коллизия “соловья Генштаба”. Хорошо быть “соловьем” некоей сущности, которая СУЩЕСТВУЕТ. Тогда, назовите это с издевкой “соловьем” или всерьез “жрецом” — есть право петь от СУЩЕСТВУЮЩЕГО ИМЕНИ и по СУЩНОСТНОМУ ПОРУЧЕНИЮ. Но если вместо сущности труха, если имя — блеф, а поручение — мистификация, то… То все зависит от ума и того, как твоя экзистенция связана с сущностями, по поводу которых приходится выдумывать это самое “от имени и по поручению”. Если нет ума — можно заливаться трелями и не замечать, что “гонишь пургу”. Но у Проханова ум есть. Если нет экзистенциальной связанности с Державой, то можно блефовать, мистифицировать и делать гешефт. Но у Проханова есть экзистенциальная связанность с державным эгрегором, есть живая боль по поводу возможности реальной государственной гибели. Долго быть одиноким криком, самодостаточным очагом бунта против бунтарства, грозящего государственной гибелью, невозможно. А становиться “соловьем Чего-то”, не обманывая себя, что это Что-то — суть Ничто, не дают ум и экзистенциальная связанность с державным эгрегором.

Между тем, для экзистенциалиста (государственнического — редкая разновидность — или любого другого) всегда есть соблазн провзаимодействовать с Ничем, уже не уговаривая себя, что это Ничто есть Что-то. И тогда крик переходит в смех, а смех переплетается с патетикой, а все это вместе, падая в Ничто, рождает радующие и пугающие причудливые фантомы, в которых гаснет Реальное.

Но поскольку Реальное, твоя Родина — и есть любовь, то гаснущие сполохи не чаруют, а пугают. И боль любви возвращает в Реальное. И тут же начинается неискренний “соловьиный цирк”. Экзистенция говорит: “Фальшь!” Государственность говорит: “Надо воспевать борцов!” А кто борец? Этот?! Да-да, конечно, он! Да-да, конечно, это обретенный Генштаб!! Но почему не получаются трели? И внутренний голос говорит: “Да потому, что это не Генштаб, а Штаб-ген!” И пугает собственный смех, и горечь смеха гасят патетической патокой. Но горечь не исчезает, а нарастает. А вместе с нею — боль за Державу. И необходимость найти Реальное там, где его нет. И гипертрофированное утверждение Реальности того, что отсутствует. И страх: “А вдруг и там нет?” И ведь действительно нет! А ты гипертрофируешь! И не веришь! И еще больше гипертрофируешь! Отсюда еще один виток надрыва. Страх и точное внутреннее понимание ряда несоответствий — вот что рождает этот надрыв. А надрыв рождает усталость. И тогда шестидесятилетний юбилей начинает восприниматься в чем-то еще и через призму этой усталости. Что в существующей ситуации абсолютно недопустимо. И к чему нет никаких оснований. То есть — просто совершенно никаких.

Вокруг идет какая-то новая жизнь: скверная, больная, но другая и новая. Требующая, чтобы на нее обратили внимание. Один пример. Вот-вот “номенклатурная советскость” частью совсем уж обратится в воспоминание, а частью специфически впишется в новый формат действительности. Впишется под одним всеобъемлющим лозунгом: “Фиг вам, а не ватники!” Между тем ватники более, чем актуальны (или то, что их заменяет в новой, стремительно накапливающей нищету реальности). Вот-вот начнутся первые толчки чуть ли не “новой пролетарскости”! И кто здесь окажется по какую сторону баррикад?

Таких примеров масса. Общественная группа, к которой надо обращаться, до которой надо доводить информацию и оценки, кристаллизуется не в лучшем формате. И этот тип кристаллизации определяется не только базовыми свойствами ядра этой группы. То есть с уже упоминавшейся мною “полицейскостью” большей части поздней совпатриотики. Хотя и это обстоятельство существенно. Можно круто проклинать некий МОСТ. И воспевать лидера державности. Но если лидер державности лежит под МОСТом, то госэкзистен- циализм проделывает весь путь от раннего романтизма с его революционным бунтарством до “Балаганчика” Блока и бекетовского “В ожидании Годо”. То бишь лидера…

И все же нам никуда не уйти от ответа — почему в этой среде не сформировался лидер. Что, среда вообще бесплодна? Почему не сделан решающий шаг от госэкзистенциализма к чему-то большему? Не созданы каналы вертикальной мобильности, поднимающие наверх доброкачественный материал? Сильно повреждена сама группа? Создан климат, в котором не может вырасти что-то стоящее — как в загрязненной воде не может вырасти здоровенный осетр, а вырастает только ротан?

Тогда кто создал этот климат? И кто не создал другого? Климаты ведь не Зюгановы создают! Что делают СМИ — обслуживают свою общественную группу, потакают ее худшим инстинктам, преобразуют ее, отстаивают лучшие свойства, формируют новые качества?

Между Экзистенцией Государственности и Реальностью — вещество Истории. Это вещество ждет. Оно плюет на шестидесятилетний юбилей — и правильно делает. Оно не слушает ссылок на усталость, отвергает надрывы и знать не хочет ни о каких исчерпаниях. Именно оно, это вещество, эта тонкая субстанция бытия — не дает задохнуться экзистенции и не дает протухнуть реальности. Это вещество фильтрует гнилые миазмы действительности и не дает им заразить экзистенцию дьявольским хохотом, циничным глумлением над своим собственным идеалом.

Все главные встречи еще впереди — по ту сторону юбилея. Экзистенциальная государственность — прожита. Получен опыт, совершены ошибки, достигнуты результаты. Впереди новые встречи. И главная из них — встреча с самой Историей. Встреча без дураков, без делегируемых посредников и статистов. Это главная встреча в любой человеческой жизни. Если человек ждет этой встречи и идет к ней — он молод. Когда она произошла — он бессмертен. И тогда смешно юбилярничать. Веря в Проханова и видя, на каком распутье он оказался, я, отвергая юбилярные жанры, с радостью пью за молодость, предстоящую еще главную встречу и путь к этой встрече. И за своего друга Александра Проханова.

ЧТО БЫ Я ПРЕДПРИНЯЛ, сидя в высоком кресле главного редактора всемирно знаменитой газеты “Завтра” и вдыхая несказанный аромат своей собственной великой славы?

Прежде всего, я регулярно учинял бы нежные экзекуции своим сотрудникам, в первую очередь — заместителям. Например, я заботливо спросил бы одного из них: “Ты на кого работаешь, голубь, когда сочиняешь хвалебную до небес статью о романе Георгия Владимова “Генерал и его армия”, который тут же получает демократскую премию то ли Букера, то ли Пукера, то ли Какера?.. Ты кого поддерживаешь, ангел подколодный, когда ставишь в номер стихи безвестного графомана, который, вишь ты, грозится, что, как Кутузов отступающих наполеоновских солдат, он заставит коммунистов жрать конину? Ведь тогда у нас в редколлегии состоял сам товарищ Зюганов, коммунист № 1-бис. А таким коммунистам, как Бушин, конина в охотку. Он еще весной 43-го года на фронте под Сухиничами жрал ее, как и все братья-славяне, в обмотках, так, что за ушами пищало. Где тогда был твой графоман?.. Ты кого прославляешь, болезный, когда захлебываешься от восторга по поводу позорной постановки в Малом театре деревянной пьесы Солженицына “Пир победителей”? Шолохов писал о ней, что ее форма “беспомощна и неумна”, а если говорить о сути, то “поражает какое-то болезненное бесстыдство автора”. Неужели для тебя творец бессмертного “Тихого Дона” меньший авторитет, чем сочинитель уже ныне, при его жизни, никем не читаемых гроссбухов? Да ведь и сам он еще в известном письме к IV съезду писателей СССР в мае 1967 года отрекся от этой пьесы, а теперь видит, что власти-то никакой в стране уже не существует, никакого надзора за приличием нет, скоро без штанов ходить будут, и он полез на чердак, разыскал там замшелую рукопись, стряхнул полувековую пыль и с тем же болезненным бесстыдством помчался в Малый… Соображаешь ли ты, что делаешь, аспид, когда на первой полосе нашей газеты в день Красной Армии в одном ряду с портретами великих русских полководцев от Александра Невского до Георгия Жукова помещаешь — или это не ты? — портрет адмирала Колчака? Да это же беспримесный американский наемник! Почитай хотя бы, что писал о нем в “Нашем современнике” Вадим Кожинов. Он не только называет по именам его заокеанских советников и инструкторов, но и приводит дотошные цифровые данные о полученных из США военной технике и снаряжении: винтовки, пулеметы, пушки, шинели, связь…

ЧТО Я СДЕЛАЛ БЫ еще на месте Александра Проханова? Конечно же, перестал бы печатать литературных психов. Например, того, который настрочил книгу о генерале Власове, духовном сыне Колчака. Он, между прочим, и сам генерал. Ну, правда, пуровский, как, скажем, адмирал Гайдар, и скорее всего — волкогоновской выпечки. Так этот волкогоновец уверяет, что всеми самыми крупными победами в Великой Отечественной войне мы обязаны именно Власову. Как это? Как это? А очень просто, говорит: под тайным, но непререкаемым командованием Власова было 50 дивизий, сформированных немцами из наших военнопленных, эти дивизии командование вермахта бросало во всех крупные битвы, но в решающий момент они расступались перед Красной Армией, и та наносила удар с фланга или тыла, что и давало нам победу. Ну, хорошо, один раз немцы могли оплошать, но как же они попались на удочку и второй раз, и третий, и пятый? Не глупые ведь люди. Это они показали, между прочим, и тем, что понимали русского солдата и Красную Армию гораздо лучше, чем наш власовец-волкогоновец: немцы боялись дать оружие в руки нашим пленным и лишь в конце войны, в отчаянную пору, в ноябре 1944 года, когда Красная Армия уже вступила на немецкую землю, сформировали не 50, а только две дивизии, одной из которых командовал Буняченко, другой — Зверев.

Но газетный генерал стоит на своем и требует памятника Власову рядом с памятником Жукову. Ну как же не псих! Тем более, что уверяет, будто его любимец был сознательно заслан к немцам и выполнял личное задание Верховного Главнокомандующего, и потому после войны его вовсе не расстреляли, а присвоили звание Героя Советского Союза, маршала, дали отменный пенсион и хотели было отправить доживать дни в Австралию от лишних глаз подальше, но там подняли бунт полчища кенгуру: “Не пустим на свою землю пособника Гитлера!” Тогда ему дали генеральскую квартиру на одной площадке с его будущим биографом и апологетом, и тот уверяет, что Власов жив и поныне; вероятно, заходит картишками переброситься.

На месте Проханова дал бы я полный отлуп от газеты и тому литературному психу (на сей раз не генерал, а газетный капитан первого ранга), что поносит чуть ли не всю нашу литературу, начиная со Льва Толстого. Его он называет “отравителем колодцев русской жизни”, а его произведения — это, оказывается, “вагон книг типа (!) “Войны и мира”. И при этом, естественно, взывает к авторитету — кого же еще! — дяди Сэма: “Весь это вагон художественности американцы точно называют “фикшн” — “фикция”, вымысел, сочинительство.” И не соображает при этом, что с помощью таких доводов можно объявить эшелоном барахла не только почти всю русскую литературу — сочинительство же! — но и американскую тоже, хотя бы Фолкнера с его выдуманной Йокнапатофой.