Чтение онлайн

Сам Проханов часто говорит, что просто “открыл шлюзы всему, что хотело выплеснуться наружу”… Но он явно скромничает. Почему же десятки балбесов- редакторов других патриотических изданий продолжали угрюмо свои нудные и бессодержательные внутренние разборки, по сотому разу повторяя опостылевший хоровод публицистов и писателей из прошлого, давно утративших (или никогда не имевших) представление о реальности, об идеях, о вызове времени: тщеславных, трусливых и плоских…

Проханов уникален тем, что его темперамент, его тип, его природа наследуют в огромной мере молоканский, нонконформистский, национал-радикалистский дух свободы и независимости, дух восстания, дух непокорности, дух обособленности. Этой своей чертой Проханов пугал и пугает “кадровых”. По этой причине Мамлеев назвал его “нашим”. В этом заключается готовившийся не одно столетие феномен прохановского “открытия шлюзов”.

Поведение Проханова эпохи “Дня” в контексте патриотической оппозиции было поведением мужчины в среде взрумяненных (или вялых) теток. Кшатрийский темперамент, стремление осуществить, воплотить задуманное и намеченное, причем здесь и сейчас.

Проханов проецировал свой архетип на других, не просто влияя на читателей, но создавая читателей, вызывая читателей из небытия, формируя их, утверждая, что они должны быть, даже в том случае, если их нет. Не только газетная, но социальная, антропологическая верстка. Она была сложнейшей и напряженнейшей. Но сулила невиданные результаты. На карту была поставлена судьба величайшего народа и его государства. Жизнь или смерть зачарованной, уникальной нации.

Но…

НЕУДАЧНЫЕ ТЕНИ. Горькие слова застывают на языке, но столь серьезны темы, что не возможно их опустить.

Проханов сделал многое, очень многое. Он сделал столько, сколько никто в патриотическом движении не сделал. Ему по праву должно было бы принадлежать первое или рядом с первым место в патриотическом движении на его героическом этапе. Однако случилось иначе.

Причин того, что роль Проханова была скомкана, достоверно я не знаю. Могу только догадываться. Но многие силы (и в том числе среди “патриотов”) были брошены на то, чтобы не допустить всеобщего признания объективного первенства “Дня”, центрального значения лично Проханова. Этого он сам, конечно, избежать не смог. Он смог бы избежать другого.

Был переломный момент, когда все решалось. Решалось в редакции газеты “День”. Тогда, именно тогда в 1992–1993 годах закладывались модели и формулы оппозиции, действие которых предопределило в огромной мере все последующие события и поражения.

Мы стояли посреди хаоса позиций, партий, групп, организаций. И, в принципе, от Проханова во многом зависело, какие движения и каких персонажей поддержать, вывести в центральные фигуры, какие темы сделать приоритетными, а какие, наоборот, сдвинуть на периферию.

Лично я считал и продолжаю считать, что не следует первостепенному ставить над собой второстепенное, достойному поддерживать недостойное, полноценному продвигать к социальным верхам ущербное. И лучше было бы Проханову возглавить тогда кипящий котел оппозиции самому. Он пошел другим путем, и тогда я в первый раз почувствовал тревожные обертона грядущего провала.

Понятно, что в неразберихе того времени на видные роли — в том числе среди патриотического движения — пробрались личности случайные и незапланированные историей. Но при определенной настойчивости Проханов мог бы сопутствовать их закату более активно. Он этого не сделал, пытаясь собрать разношерстную кампанию, не имеющую часто ничего в голове, а тем более за душой, в общий фронт. Это был синкретизм вместо синтеза, подмена идеологического объединения лозунговым. И за всем этим брезжила ностальгия Проханова по определенности, устойчивости, надежности Системы, т. е. внутренняя симпатия к кадровому. Он мало поддается внушению, но определенные элементы системы зачаровывают его. Депутаты, кабинеты, селекторная связь… Как будто магия исчезнувшей Империи имела над ним необъяснимую власть. Так саднит у инвалидов отсутствующая конечность.

И из бестелесных паров ностальгии Проханов мало-помалу стал призывать к жизни монстров. Из грез его выпрастывались солидные тушки Старой площади, фантомы аппаратчиков-государственников, миражи “служилых людей”. Каббала называет это “диббук”, “воскресшие дурные мертвецы”. Сегодня дежекциями этого прохановского ностальгического магнетизма наполнена половина Думы. Странно, но на иврите “Дума” (с ударением на последний слог) — имя демона кладбищ.

ПЕРПЕНДИКУЛЯРНЫЙ ВОЗРАСТ РОЖДЕНИЯ. Кого любишь, того и судишь. Я все же думаю, что отказ от первой роли не только скромность. Возможно, что Проханову невыносим вкус бездны, в которой он очутился. Но у нас нет иной перспективы, кроме как попытаться организовать новый мир из нового центра, новый порядок из нового архетипа, новую нацию и новое государство, отправляясь от новой личности.

Проханов, несомненно, лучший из настоящих. Но все здесь настолько постыло, что, может быть, не так выразительна эта искренняя и объективная похвала.

Я думаю, что необходимо заново собраться, напрячься, вспомнить все, ощутить в крови голос, шепот, рев предков, вой обособленной Родины, нашей последней Руси, и отряхнуть некромантические могильные скорлупы в депутатских костюмах. Умерший человек никогда не возвратится к состоянию старца, а старцу никогда не быть больше юношей. Новое Рождение перпендикулярно всем возрастам. Новая Жизнь по ту сторону как старой жизни, так и старой смерти. Это справедливо для человека, это справедливо и для народа, и для государства.

Нам надо зачать и родить Новую Русь. И в ней воплотится Русь Вечная. Просто к старому возврата нет.

Среди строгих и рациональных кавказских молокан с довольно пессимистическим складом ума иногда появлялись проповедники иного рода. Разновидность хлыстов — прыгуны. Они проповедовали необходимость дикого телесного ажиотажа, взвинченного эзотерического духовного радения, выкликивания из-за грани потустороннего новой реальности, Нового Града. И бывало, что и молоканские наставники, прямые предки Александра Андреевича Проханова — поддавались на этот вызов экстатического делания. Прыгуны, посланцы невиданной энергии, призывающие сделать фатальный шаг за черту, за бритвенную черту ночи, чтобы выплыть с обратной стороны, не сожалея более о закате, но доставая из бездны полуночи новое солнце, упование Новой Зари…

Плоть застывает. Плоть империи — тоже. В некоторых фатальных случаях ее не отогреешь. И тогда надо прыгать. В бездну. В неизвестное. В ночь. Чтобы обрести там — в риске и тайне последнего, предельного подвига — Новое Рождение. Родину. Нашу Родину.

Что важнее: когда тебя помнят после смерти человека три, как, например, Бродского, или когда ты всенародно известен при жизни, как Проханов? Я, например, выбрал бы последнее. Потому что “как Проханов” — это настоящее, реальное, конкретное и… всенародное, а не решенное тройкой Букеров: издать после смерти, считать бессмертным…

Бессмертный в смертной жизни — это Проханов. Говорят, в войнах с той и другой стороны всегда погибают лучшие, а по их трупам на вершину прорываются ничтожества. Проханова я знаю лет 30. Он не выходил прежде и не выходит сейчас из боя на истребление, из лобовых атак, из смертельных схваток, — а все не труп. Хотя мог им стать тысячу раз. Фигурально и буквально. Почему так?

Ты можешь быть гениальным, допустим, шахтером, но закрыли шахту — и ты ничто. Ты можешь быть гениальным Бродским, гениальным Шнитке, даже гениальным Березовским, но у тебя нет Родины, и ты — ничто. Ты можешь быть Генеральным секретарем, первым президентом СССР, но ты Горбачев — и ты ничто. Сколько раз закрывали “шахту”, на которой работал Проханов? На ТВ, в толстых журналах, в издательствах, на радио? Закрыли Союз писателей, КПСС, разогнали Армию, сам СССР разрушили, а Проханова не превратили в ничто. Почему так?

Каждая нация спасается по-своему. Евреи во всех странах живут в подполье, изъясняются кодом, понятным только им. Русские — “душа загадочная”. Она ковалась в тысячелетней борьбе с захватчиками. Она непотопляема и несгораема, как корабли великого Макарова. Корабль по чертежам Макарова — это сотни отсеков: отсек, в районе которого пробоина, держит беду своими стенками, не позволяет затопить другой отсек и весь корабль; отсек, в котором случился пожар, выгорает полностью, не давая огню распространиться дальше. Такова русская душа, такова Россия-корабль. Таков Проханов.