Чтение онлайн

Соглашением предусматривалось восстановление дипломатических отношений между обоими правительствами и оказание друг другу всякого рода помощи и поддержки в войне против гитлеровской Германии. В ст.4 договора выражается согласие Правительства СССР на создание на территории Советского Союза польской армии под командованием, назначенным польским правительством с согласия Советского правительства. При этом предписывалось действовать в оперативном отношении под руководством Верховного Командования СССР, в составе которого будет состоять представитель польской армии. Детализацию темы военного сотрудничества предлагалось рассмотреть в последующем соглашении. К договору прилагался протокол следующего содержания: «Советское Правительство предоставляет амнистию всем польским гражданам, содержащимся ныне в заключении на советской территории в качестве ли военнопленных или на других достаточных основаниях, со времени восстановления дипломатических отношений». (Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. М, 1944. Т. 1., сс. 121-122).

Факт подписания этого договора вызвал серьезный кризис в польском эмигрантском правительстве и подчиненном ему подполье на родине. В знак протеста ушли в отставку несколько министров, в том числе глава внешнеполитического ведомства А. Залесский, место которого занял Э. Рачинский.

В августе 1941 года в Москве открылось посольство правительства Польши в изгнании во главе с посланником В. Котом (впоследствии - послом), была объявлена амнистия польским гражданам в СССР и состоялось подписание Военного соглашения между Верховным Командованием СССР и Верховным командованием Польши (14 августа 1941 года). В указанном документе, в целом довольно четко конкретизировавшим процесс создания польской армии на территории СССР, к сожалению, в пункте «в» статьи 2 не столь четко (если учитывать ненадежность партнера) были изложены обязательства польской стороны. Судите сами. Пункт гласил: «она (польская армия на территории СССР.
– Г.Е.) будет предназначена для совместнойс войсками СССР и иных союзных держав борьбы против Германии». Выделенный автором настоящей публикации фрагмент документа не так безобиден, как кажется на первый взгляд. Если польская армия, как это следовало из всех первоначальных заявлений руководства польской эмиграции и ранее подписанного ею соглашения, создавалась на советской территории именно для войны на Восточном фронте и именно совместно с Красной Армией, то причем здесь «войска иных союзных держав»? Ведь на советско-германском фронте не было ни английских ни американских войск. Похоже, эта «юридическая лазейка» нужна была польской армейской верхушке на случай отказа советской стороны разрешить будущую переброску армии Андерса в распоряжение западных союзников. Предположение не покажется далеким от истины, если мы, забегая вперед, посмотрим, как Андерс ухитрился по-своему толковать, например, некоторые положения ст.7 указанного соглашения. Статья гласила: «Польские армейскиечасти будут двинуты на фронт по достижении полной боевой готовности (выделено мною.
– Г.Е.).

Они будут выступать, как правило, соединениями не меньше дивизии и будут использованы в соответствии с оперативными планами Верховного Командования СССР». Как оказалось впоследствии, польское командование трактовало выражение «польские армейские части», как все части армии, другими словами - как всю польскую армию в СССР, которую можно посылать на фронт после достижения полной готовности. Вторую часть статьи Андерс игнорировал и саботировал отправку на фронт отдельных приведенных в боевую готовность дивизий до завершения полной подготовки всей польской армии. Таким образом, за весь почти годовой период пребывания польского контингента на территории СССР ни одно его подразделение так и не появилось на советско-германском фронте.

В декабре 1941 года премьер-министр и верховный главнокомандующий ВС правительства Польши в изгнании генерал Сикорский, назначенный им командующий формировавшейся в СССР польской армией генерал Андерс и начальник штаба ВС генерал Климецкий посетили Куйбышев, Москву и Бузулук Чкаловской области (ныне - Оренбургская область). В Куйбышеве они встретились с посланником Котом (посольство к тому времени было эвакуировано в «Запасную столицу» из Москвы вместе со всем иностранным дипкорпусом), были приняты Председателем Президиума Верховного Совета СССР. М.И. Калининым (часть советских органов государственной власти также переехала в этот приволжский город), а в Москве Сикорский и Андерс дважды встречались со Сталиным. На всех встречах по-прежнему превалировала тема советско-польского военного сотрудничества. Стремясь закрепить в этой сфере обязательства партнера, надежность которого уже вызывала сомнения, советское руководство пошло на подписание еще одного двустороннего документа. 4 декабря в Москве была принята Декларация правительств СССР и Польши о дружбе и взаимопомощи. «...Польская армия, - было в очередной раз зафиксировано в ней, - будет вести войну против немецких разбойников рука об руку с советскими войсками...».

7 декабря все три генерала в сопровождении заместителя наркома иностранных дел СССР А.Я. Вышинского проинспектировали процесс формирования польской армии. Андерс произнес «пламенную» речь перед польскими офицерами. В ней, в частности, говорилось: «Для меня лично было бы счастьем получить первый оперативный приказ советского командования о выступлении на фронт».

Последующие события, однако, показали, что эмигрантская военно-политическая элита, прикрываясь лицемерными заверениями в верности указанным соглашениям, на самом деле не собиралась их выполнять.

Так, вскоре тот же Андерс при очередном посещении Бузулука в узком офицерском кругу своих приближенных был уже предельно откровенен и высказал прямо противоположное тому, что произносил ранее в присутствии Вышинского. «Я очень рад нашему выбору, - заявлял он, - так как предназначенная нам территория достаточно удалена от фронта и военные действия не будут нам мешать в период обучения. А, когда Красная Армия развалится под ударами немцев, что произойдет не далее, как через несколько месяцев, мы сможем пробиться вдоль Каспийского моря в Иран. Являясь тогда единственной вооруженной силой на этой территории, мы сможем делать всё, что хотим». (Павлов. Запасная столица. Самара, Самарский Дом печати, 1995., сс. 80-81).

Обратите внимание: эти слова произносил деятель, чья страна была оккупирована немцами, чьё правительство находилось на содержании Великобритании, а армия - на содержании Советского Союза. Воистину, не часто встречается в политике (даже с учетом того, что она порой делается «не в белых перчатках») подобная «гремучая смесь» из двурушничества, спеси и цинизма.

Разумеется, советские разведывательные и контрразведывательные органы НКВД - НКГБ (в то время деятельность спецслужб периодически переходила в компетенцию от одного к другому из указанных ведомств) регулярно информировали советское руководство о пораженческих, националистических, враждебных Советскому Союзу настроениях в офицерской среде армии Андерса, о контактах политической, военной и разведывательной шляхты с представителями противника. Впрочем, Сталин и сам столкнулся с первыми признаками ненадежности польского союзника уже в процессе декабрьских 1941 года переговоров с Сикорским и Андерсом. Тогда уже представители эмигрантского руководства, используя покровительство западных союзников, настоятельно просили советского лидера разрешить в будущем частичное перебазирование сформированных польских воинских частей в Иран для продолжения подготовки «в более благоприятных условиях» и охраны местных нефтяных промыслов, а также - в Великобританию и на Ближний Восток для «укрепления безопасности» этих регионов. При этом просители заверяли Верховного Главнокомандующего, что по завершении своей миссии войска вернутся в СССР. Обычно хладнокровный Сталин на этот раз был раздражён. Он ответил, что не верит в возвращение польских войск в Советский Союз, но, если поляки не хотят сражаться, пусть уходят.

Получая указанную информацию от советских спецслужб в первые полтора года войны, Верховный Главнокомандующий пока воздерживался от публичной реакции на нее. Во-первых, тяжелая обстановка на фронтах Великой Отечественной войны не допускала возможности осложнения и без того хрупких отношений с союзниками по антигитлеровской коалиции из-за польской проблемы. (Это во второй половине войны, когда соотношение сил сложилось в пользу нашей страны, советский лидер уже не простил польскую правящую эмиграцию за участие в немецкой катынской провокации, а его полемика по польскому вопросу с Черчиллем приобретала порой ожесточенный характер.) Во-вторых, имеющиеся сведения об отсутствии единства в рядах польских политической и военной элит по поводу сохранения взаимодействия с Советским Союзом, безоговорочного подчинения британскому руководству или налаживания скрытых контактов с представителями гитлеровской Германии давали определенную надежду на изменение ситуации в лучшую сторону в условиях ведущей роли Советского Союза во Второй мировой войне. (Кстати, подобная надежда вполне могла стать реальностью в 1943 г., если бы этому не помешал катынский конфликт, последующий разрыв советско-польских дипломатических отношений и гибель при загадочных обстоятельствах Сикорского, решившего восстановить отношения с Советским Союзом).

В то же время Советское правительство, подстраховывая себя от очередных польских «сюрпризов», объявило о сокращении первоначально согласованной максимальной численности создаваемой армии (96 тыс. человек) до 73 тыс. человек с разрешением вывода из СССР лишь числа польских военнослужащих, превышающего этот новый предел.

Но когда к февралю 1942 года численность сформированной в составе 6 дивизий польской армии достигла 73 тысяч человек, начались новые стенания польской эмиграции и давление на советское руководство союзников по поводу необходимости вывода войск уже из этого сформированного контингента. В марте того же года с согласия советской стороны более 45 тыс. польских военнослужащих были эвакуированы за пределы СССР.

Но англичанам и зависимому от них правительству Сикорского этого было недостаточно. Ими теперь ставился вопрос о полном выводе из СССР оставшихся там частей польской армии. Практически подобный шаг означал полный отказ от польско-советского военного сотрудничества, чего, собственно говоря, и добивалась особенно упорно группировка Андерса в правительстве, в которую входили министр обороны генерал Кукель, посол Кот (впоследствии министр информации) и ряд других отъявленных антисоветчиков. (Их имена еще не раз всплывут в настоящей публикации в контексте враждебной Советскому Союзу деятельности.)

В качестве ходатаев перед Сталиным в поддержку этой идеи выступали от Великобритании премьер-министр У. Черчилль и его посол в Советском Союзе Р. Криппс (позднее - А. Керр), а от США - президент Ф. Рузвельт и его посол в СССР Стейнхардт. Аргументация полякови их западных покровителей по-прежнему сводилась к тому, что польские войска более нужны на Западном фронте, чем на Восточном, и что там им будут обеспечены более благоприятные условия для боевой подготовки, а также лучшее снабжение продовольствием и оружием. При этом вновь звучали обещания возврата польского военного контингента в СССР.