Чтение онлайн

Улетучится "креативный класс". Вместе с ним - "пятая колонна". Будет ли это плохо для науки, культуры, даже "бизнеса"? Нисколько: исчезнут паразиты, имитаторы, шулера от "виртуальной экономики" и "штемпелеванной культуры". Придут Русские Левши. Автор этих строк не всегда и не во всем согласен с Максимом Калашниковым, но когда тот говорит о национальном технологическом и технократическом потенциале - согласен полностью. То же самое касается культуры. Массовая культура отторгнет глум, потребительство и унисекс, может быть, станет в чем-то похожей на советскую, а, может быть, вернется к архаике - воинской, крестьянской, казачьей. "Некоммерческая", индивидуальная культура обратится к земле и крови, жизни и смерти. Русская Церковь изблюет из себя экуменизм и западничество. По мере ухода в прошлое чрезвычайных условий диктатуры, главным в нашей жизни станет принцип "не мешать".

Сегодня Запад своими "санкциями" может сделать для нас то, что мы не делали и не хотели делать многие десятилетия. Мы должны постепенно, по мере такого же постепенного ослабления временной диктатуры, научиться работать сами - на основе тысячелетних форм - общины, круговой поруки, "государева тягла и службы". Это вовсе не означает подавления личных трудовых и предпринимательских усилий. Строго наоборот. Беда "перестройки" была не в кооперативах (они-то сами по себе были вполне хороши - это русская артель), а в т.н. "совместных предприятиях", отдавших в условиях отмены монополии внешней торговли страну на разграбление.

Изгоняя нас из глобальных структур, глобализаторы сами же нас спасают: более не нужно будет угождать им "ювеналкой", гей-парадами, чипами во лбу. Если и будет электронный учет и контроль, он будет национальным, свободным от международной сатанинской символики.

Начнется постепенное расселение мегаполисов: жизнь будет на земле, но с хорошими дорогами и компьютерной связью. Параллельно будет отпадать "нужда" в абортах и контрацепции.

Нарочно не говорю здесь и сейчас о началах государственного устройства, о том, что Сергей Федорович Шарапов (1855-1911) называл "самодержавие и самоуправление". Все это восстановится естественно и органически.

Когда-то Сергей Курёхин любил говорить о "ежовой империи" - жесткой снаружи и мягкой внутри. Он добавлял, что на границах будут стоять ракеты, а внутри - "гулять поэты и фавны". Возможно, это преувеличение: он сам был "поэтом и фавном". Но наше дело - поверить гармонию алгеброй.

Галина Иванкина

27 марта 2014 0

Общество

Для чёткого и ясного обозначения всех патриотов России - от путинцев из движения "Наши" до зюгановских коммунистов и бородатых монархистов - господа из "пятой колонны" используют презрительное (как им кажется) определение "ватник". Считается, что именно сей предмет одежды наиболее полно характеризует социально-историческую сущность русского человека, а главным образом, его высшую стадию-разновидность - хомо-советикуса или попросту - совка. Почему именно ватник, а не какой-нибудь другой знаковый объект? Почему не "пыльный шлем" комиссара? Почему не поповская ряса и не косоворотка "квасного патриота"? Правда, несколько лет назад бытовала "фофудья", также маркирующая патриотов, но от этого термина довольно быстро отступились, вероятно, в силу тотального несоответствия смыслу, который вкладывался - фофудья оказалась "восточной златотканой материей" и даже "одеянием ветхозаветных первосвященников". Что ж, креативный класс никогда не любил читать книги, предпочитая их писать. Так серый-квадратный-ватник пришёл на смену не оправдавшей доверия фофудье. О, как выясняется, именно ватник всеобъемлющ и вездесущ, универсален и выверен, аки золотое сечение! Он - воплощение смыслов и страхов, источник ненависти, насмешки, бессильного бешенства, etc. Гамма чувств и мириады смыслов. Ибо ватник - это, прежде всего, ГУЛАГ, в коем неизбывно томилась тонкорукая интеллигенция, загнанная, забитая пинками державных вертухаев. Ватник - это и студенческий стройотряд, куда насильно (и, кажется, снова пинками) заталкивали юную поросль Страны Советов. Сюда же относим поездки студентов на картошку и дачные мучения на "этих убогих шести сотках". Это ещё и пацаны "с района", кои, облачившись в те самые ватники, промышляют вечным, как мир, гоп-стопом, а иной раз, из чувства классовой ненависти лупцуют музыкальных юношей по нежным почкам и дорогим очкам. Кроме того, из "пятой колонны" частенько доносятся смешки по поводу замотанно-зачуханных советских баб, каковые, вместо того, чтобы носить благоуханный парижский крепдешин и кружевное дезабилье, натягивали засаленный серый ватник поверх линялого ситцевого кошмара и мчались рыть окопы. Это существенно - ватник именно серый, а люди из креативной когорты всё больше предпочитают голубой да розовый, а подчас - даже коричневый. С чего бы это? Да просто мнению креакла именно коричневые супермены когда-то надеялись превратить ватниковый совок в часть общеевропейского дома, да как-то не сложилось по причине бараньей упёртости коммунистической биомассы. Ватник - это серые батальоны, обрисованные светочами-Стругацкими, так и не сумевшими донести до низколобого хомо-советикуса весь свой виртуозный сарказм. Ну, ладно, мы-то - ватники, не страшно. Победа, космос, балет, спорт, а теперь ещё и Крым - это всё деяния ватнико-носителей.

Тут возникает вполне закономерный вопрос: а кто же они сами? Как их именовать, дабы не спутать? Камзолы? Блузоны? Батники?! Неужели тоги? Давайте рассуждать логически. Вероятнее всего, это будут фраки. Что ж, оно элитарно, стройно, аристократично. Всё, как они любят. Сразу всплывают в памяти лондонские денди во главе с Джорджем Браммелом, уайльдовские лорды с бутоньерками в петлицах и так по мелочи - миллионеры, мистеры Твистеры и остальные Чемберлены. Да, фрак всегда был одеждой богатых, знатных и высокомерных. Однако же в середине XIX столетия именно эта деталь мужского гардероба сделалась также элементом униформы официантов и прочей обслуги, вроде лакеев. Помните, в чеховском произведении "Рассказ неизвестного человека" так прямо и говорится: "В лакейском фраке я чувствовал себя, как в латах. Но потом привык"? Или, например, в пьесе Островского "Бесприданница" слуга из кофейни произносит фразу: "Известное дело - фрак; нешто не понимаем-с!" Фрачные фалды подавальщиков описаны также и в толстовской "Анне Карениной". Интересно, что именно прислуга носила положенный ей фрак с неизменной гордостью и апломбом. Тут вспоминаем надменного лакея Видоплясова с его креативными "воплями" и презрением к народу. Или вот. "Что ж там говорить, вы сами видите, страна необразованная, народ безнравственный, притом скука, на кухне кормят безобразно!" Вам кажется, что сие намарал в своём блоге какой-нибудь оппозиционер-дизайнер? Или это выкрикнул на потеху западным СМИ слабогрудый хипстер-бисексуал, только что бегавший с плакатиком "Слава Украине!"? Отнюдь! Реплика принадлежит персонажу "Вишнёвого сада" - молоденькому, сытому лакею Яше. "Здесь мне оставаться положительно невозможно", - говорит хамоватый слуга, что в переводе на нынешний, белоленточно-креативный язык означает "пора валить". Замечу, что именно он, а не господа-аристократы, постоянно цедит словечко "невежество", как нынешние креаклы выплёскивают своё коронное: "быдло - ватник!" Взятый из низов, полуграмотный лакей преклоняется перед господским фраком и даже пытается его носить. Но тщетно. Не выходит. Так и нынешние дяди-тёти из креативного меньшинства: им всё кажется, что они - не ватники, не быдло, не гопота. Они - во фраке-с. Да только фраки-то на них не господские, а лакейские. Купленные на вес в иноземном секонд-хенде.

Владимир Бондаренко

27 марта 2014 0

Культура Общество

Возвращение Крыма — возвращение культуры

Добрых сотню лет крымский Коктебель, несмотря на принадлежность России ли, Украине ли, остается одним из реальных центров русской литературы. Наравне с толстовской Ясной Поляной, пушкинским Михайловским и лермонтовскими Тарханами. И даже минувшее двадцатилетие отрыва Крыма от русской державы не поколебало литературную значимость Коктебеля. По давней традиции русские писатели самых разных направлений, от Андрея Битова и Василия Аксенова до Феликса Чуева и Виктора Пронина , проводили все эти годы в Коктебеле летнее время, писали свои романы и повести, поэмы и пьесы. У волошинского дома-музея каждый год проходит волошинский фестиваль поэзии, вручается волошинская премия. У памятника Николаю Гумилеву каждый год проходят гумилевские чтения и вручается премия имени Николая Гумилева. И каждый год на эти фестивали и чтения приезжают писатели из Москвы и Петербурга, Перми и Орла. Я горжусь тем, что тоже являюсь лауреатом гумилевской премии. Был я и членом жюри премии Максимилиана Волошина. И никогда на волошинских и гумилевских чтениях в Коктебеле ни у кого не возникало чувства, что мы - за границей России, за пределами русской литературы.

Впрочем, как могло бы возникнуть даже в самое дурное ющенковское время такое чувство, если с одной стороны в Коктебеле мы видели самой природой вырезанный еще в 1913 году, после сильного оползня, на отроге скалы Кок-Кая, в Карадаге профиль русского поэта Волошина, а с другой стороны мы поднимались на гору, где похоронен сам поэт, и куда его гроб в августе 1932 года ценители его творчества пронесли на руках до вершины метров двести. Его дом и его могила на вершине горы Кучук-Енишары являются уже давно святыми местами для всех людей, причастных к русской литературе.

Сто двадцать лет назад, в 1893 году, мама поэта, Елена Оттобальдовна Кириенко-Волошина, знаменитая Пра, купила за гроши участок у подножия горы Карадаг. Спустя десять лет, в 1903 году, уже сам поэт по своему оригинальному проекту строит свой причудливый волошинский замок. В 1908 году Елена Оттобальдовна построила еще один большой дом с флигелем, который составил единую усадьбу с домом и флигелем Волошина. "Постройка второго дома на твоей земле мне стоила 7000 р.", - писала она сыну в письме от 29 октября 1915 года. Оба эти дома сохранились и сегодня. И кто в них только ни жил из русских литературных гениев? Будучи по природе своей собирателем - людей, книг, растений, каменьев, Волошин и на дачу свою заманивал всех русских писателей со всей России. В иные годы за лето в его Доме поэта проживало до 500 литераторов, да еще каких

Макс Волошин был Зевсом Коктебеля, кряжистым и добрейшим его творцом. Его оружием была доброта. Когда его мать Пра в ноябре 1917 года, по воспоминаниям Марины Цветаевой, говорила сыну: "Погляди, Макс, на Сережу (мужа Цветаевой, боевого офицера Сергея Эфрона, рвавшегося воевать с большевиками. - В.Б.) вот - настоящий мужчина! Муж. Война - дерется. А ты? Что ты, Макс, делаешь?

– Мама, не могу же я влезть в гимнастерку и стрелять в живых людей только потому, что они думают иначе, чем я.

– Думают, думают. Есть времена, Макс, когда нужно не думать, а делать. Не думая - делать.

– Такие времена, мама, всегда у зверей - это называется "животные инстинкты""

Его дом поэта и был крепостью для всех русских творцов, где во все времена спасались и белые, и красные, где творили и реалисты, и авангардисты.

В те дни мой дом - слепой и запустелый -

Хранил права убежища, как храм,

И растворялся только беглецам,