Чтение онлайн

Дверь храма наконец подается внутрь, и мы входим в летний придел, в тропическом, можно сказать, исполнении — без крыши. Одни стены, изъеденные дождями и колхозными удобрениями. И на стенах трава растет, кустики угнездились.

Отпираются еще одни ворота. Входим под купол. Не успел обрушиться. Матушка Вильгельмина сразу берет кофейник с лампадным маслом и передвигается от огонька к огоньку, добавляя горючего. Неделю огни у икон горели здесь без людского участия и присутствия. И отец Игорь удивляется, что у образа Великой княгини Елизаветы Федоровны вовсе масла в лампадке не убавилось за время его отсутствия. Он с чувством целует угол иконы мученицы и жарким шепотом, как бы на ушко, сообщает ей : "Был, был я у твоего муженька". Опять целует, крестится и кланяется.

— Супруга-то ее, Великого князя Серея Александровича, бомбой взорвали бунтовщики. Она, милая, его по кусочкам собирала.

Приветственно целует затем отец Игорь икону убиенного царя и всего его семейства, и я вижу, как глаза его увлажняются.

Со вздохом, но деловито переходит он затем к образу Серафима Звездинского, убиенного епископа Дмитриевского.

— Такой красавец в юности был. Его в пажи прочили. А он говорит: нет, я Царице небесной буду служить. А когда его в чека взяли и повезли на Соловки, то прихожане свой вагон к составу прицепили, сопровождали его до самого Архангельска, до парохода. Кормили, поили, ухаживали. Вот как любили.

В церкви хорошо, тепло, Чисто. Уже под свод подведена выченка — обкладка стен свежим кирпичом. Все побелено. Церковь отмолена у нехристей и намолена. Отстоять бы здесь обедню. Потом чаю попить в комнатке, выделенной отцу Игорю властями в бывшем обширном церковном доме с видом не водохранилище. Но пора ехать в Клин к мирроточице. Уже и разговор все чаще и чаще склоняется к чудесам. Вот показывает отец Игорь старинную икону. Когда-то она принадлежала этому храму. В тридцатом году разорили церковь, и эта икона семьдесят лет пробыла в семье активиста. И все это время на семью беды сыпались. Смерти внезапные и необъяснимые, рождение больных детей, самоубийства А как только передали они икону в храм, так все несчастья рода как рукой сняло.

И совсем уже близко к теме мирроточения. Передо мной старая фотография этого храма. Дореволюционная. Тусклая. Креста совсем было не видать. А помазали миррой — крест проявился.

По дороге в Клин все в тех же вихрях взбитой колесами липкой грязевой пыли отец Игорь постоянно останавливал себя в разговорах, настраивался на высокий лад, молился одними губами.

Мы ехали к месту паломничества. Тысячи верующих своими путями пробираются на эту окраину Клина. Пятиэтажка — хрущеба стоит окнами к лесу. И во дворе перед первым подъездом выстроен обширный павильон — беседка, кругом застекленная. Заглянул внутрь. Вдоль стен на скамейках сидели старушки, женщины с детьми, инвалиды с костылями. Один, молодой — в коляске. Все они разговаривали тихо, приглушенно, как на поминках.

Отец Игорь звал меня, торопил. Ему как почетному гостю, священнику, предлагалось к мирроточице без очереди.

Поднимаемся на второй этаж хрущебы сквозь плотную толпу паломников. Жители— неверующие, как мне потом сказали, ропщут, недовольны ежедневным столпотворением. Другие, рациональные, говорят: они день и ночь тут. Лучшая охрана. А кто верит — те относятся с пониманием.

А публика на лестницах приличная, кроткая. Тут две старушки хватают отца Игоря за рукав рясы и просят благословения. Знакомые. Сестры. Доживают свой век христовыми невестами. Сияющие лица, благородные, любовные манеры. Возвышенное лепетание.

По примеру сестер и другие кидаются к ручке батюшки. Припадают, жаждут общения. Отец Игорь, страдальчески извиняясь, протискивается в двери квартиры, с полу до потолка увешенной образами и благоухающей миррой.

Нас встречает сама Валентина Михайловна — цветущая женщина в великолепных сединах и косынке салатного цвета. Та самая, что пережила чудо второго рождения через веру в Христа. Рак у нее был. Врачебный, безжалостный приговор. И она дотягивала свои дни в молитвах до тех пор пока однажды "как плетью по Христу" не ударили ее слова, прямо в душе прозвучало : "Вытки коврик".

Она взялась ткать образ Спасителя. Недели три не разгибалась. Вышел далеко не шедевр. Но уже на следующем врачебном осмотре обнаружили у нее значительное уменьшение опухоли. "А через месяц — все рассосалось". После чего и иконы в ее квартире замироточили.

Вот они эти образа. Помощник Валентины Михайловны кисточкой легонько касается маслянистой поверхности, словно краски набирает, и проводит мне кисточкой по лбу крест на крест. Я, что называется, столбенею. Сосредотачиваюсь, как перед каким-то решительным действием. Следующие за тем слова молитвы отца Игоря пронизывают меня сверху до низу, легонько сотрясают. И все остальное пребывание в квартире Валентины Михайловны проходит в каком-то подвешенном состоянии. Моя душа обнажена. Она в добрых руках, в любовных волнах человечности и божественности. Я знаю, что через некоторое время лишусь этой упоительной свободы — жизнь захватит, окружение взыщет. Но я знаю и то, что при первой необходимости молитвой и памятью, вдохнув запах мирры из флакончика, подаренного Валентиной Михайловной, могу снова перенестись в этот мир. Он всегда со мной. Рядом.

Вот и в машине отца Игоря пахнет миррой.

Шоссе грохочет, воет, плещется со всех сторон. Дальше и дальше от чуда. Но благодать — под сердцем, во флакончике, в душе...

Этим летом я вообще много ездил по монастырям. Был в Сийском на Северной Двине. В Ферапонтове близ Вологды. В Ниловой пустыни на Селигере. Меня интересовала мало еще кем описанная жизнь в этих обителях, трудники, послушники, монахи.

Одну "монастырскую" историю, услышанную мной на Сие, я включил в свою новую книгу "Бельфлёр". С некоторыми сокращениями она здесь будет к месту.

Монастырь стоял в лесу, у черной бездонной речки, сквозил трещинами в стенах со времен атеизма. Внутри двор был загроможден ломом долгостроя, облитого сверху свежей позолотой.

На паперти под раскидистыми березами толпились в ожидании молебна паломники. Слышался тихий говор, крик галок в прозрачной осенней выси, сыпучий шорох сухой земли на лопате послушника среди яблонь в саду.

Прильнув к прутьям ограды, за работой садовника наблюдал мальчик Петя лет семи с длинными кудрявыми волосами, пухленький и розовощекий в голубой курточке — дутыш. Сзади него высился отец, немного обрюзгший, с тяжелыми, печальными подглазьями — пятидесятилетний технолог с фабрики пластмассовой мебели Олег Андреевич Касаткин в просторной куртке— канадке, отороченной мехом по капюшону.

Они уже попили чаю из термоса в машине после долгой дороги из города, побывали в монастырском музее, спустились в "каменные мешки", прошли по высокой стене вдоль бойниц, и теперь осматривали сад с последними яблоками на ветвях, необычайно крупными.

Эти тяжелые сочные шары мальчик поедал глазами— тоже большими и сочными.

— Папочка, а в раю такие же яблоки?

— Скорее всего, да.

— Наверно даже больше, папочка!

Касаткин поинтересовался у послушника, который, присев на корточки, руками разминал спекшиеся после жаркого лета комья земли:

— Скажите, что это за сорт?

— Бельфлёр.

— Впечатляет.

— Здесь еще не самые крупные

Яблоки были розовые в крапинку, словно к пасхе раскрашенные, и те, что на солнце, казались даже прозрачными с боков, а в тени листьев мерцали внутренним светом точно так же, как несущиеся по ветру над монастырем облака — цельные, упругие, то и дело закрывающие солнце.

Стая галок опустилась с высоты и черной тучей понеслась бреющим полетом между березами — это монахи, ведомые молодым улыбчивым настоятелем, двинулись от братского корпуса к храму.