Чтение онлайн

Добродушен он и покладист. Жизнелюбив до крайности. Радует его каждая минута пребывания на земле, в этой суете мира. Он не монах. Он только одним боком в монастыре, а другим — с нами, грешными, в полной мере, на полную катушку.

Тема женитьбы его интересует как всякого мужчину. Протиснувшись плечом между сиденьями, он рассказывает о мудром батюшке, который, увидав однажды, как девочка смотрит на мальчика, сказал: "Женить их пора". Хотя все говорили: рано. Однако ослушаться батюшку не посмели. Повели молодых к нему под венец. И пара получилась на славу. Теперь уже у них четверо детей. И друг дружкой не налюбуются.

— Или еще, — рассказывает отец Игорь. — К одному батюшке обратился коллега с таким вопросом: скажи, честной отец, как быть? У меня три дочки, а я сына хочу. Что делать? Каким святым свечку ставить?

Ответ был, как и положено, притчевым, несколько загадочным: пускай, мол, твоя жена почаще пол моет.

В молчаливом осмыслении слов опытного батюшки мы проехали километра два по старинному Ковригинскому шоссе, прорубленному по благословению Сергия Радонежского монашеской братией в достославные времена, и свернули к прудовому хозяйству.

Отец Игорь в полном облачении (ряса, камилавка, крест на груди) споро, делово вошел в цех к огромным бакам, полным живого карпа. Тут его встретили радостно, подошли к ручке и отвесили штук десять тяжеленных рыбин.

— Это Валентине Михайловне в подношеньице, — было сказано в пояснение.

И тут самое время сообщить, что мы отнюдь не праздную поездку совершали по Подмосковью, а были устремлены к месту нахождения чудодейственной, мирроточивой иконы Божией Матери в городе Клин, на квартире одной необыкновенной женщины.

Весть о мирроточице, о целительной силе ее воздействия разнеслась далеко по стране. Отовсюду едут к Валентине Михайловне больные, сирые, несчастные. В очереди выстаивают часами и получают по вере своей.

С пакетом рыбы в багажнике мчим в глинистой взвеси вдоль канала имени Москвы. Езда с попом (так без тени уничижения называет себя отец Игорь) настраивает на особый лад. Родовой священник по-своему видит окрестности. Каждая церковка проникнута его вниманием, о каждой он может много рассказать как профессионал, а не гид.

Мелькнули за деревьями шатры и купола с крестами.

— Это князей Юсуповых семейная церковь.

И далее была изложена устами отца Игоря история ее восстановления.

Еще в советские времена князья из— за границы списывались с властями на предмет поддержания реликвии в надлежащем порядке. Обещали помочь материально. Обещали многие тысячи. Им ответили изощренно: мол, при строительстве канала ваша драгоценная церковь оказалась под водой. Мол, нету ее теперь в природе. При всесилии КГБ разведчиков сюда князья из Парижа заслать не могли. Угомонились с ностальгией.

Прошло двадцать лет. Второе крещение Руси было в самом разгаре. Заимевший храм Юсуповых батюшка уже сам инициативу проявил и сообщил потомкам князей в Париж радостную весть о существовании их храма на лике русской земли. Приглашал приезжать, обещал встретить торжественным молебном. Но к тому времени князья кто занемог, кто помер, и все впали в безденежье. Послали 200 долларов на помин своих душ. Не совершилось чуда. Не пролилась манна небесная над "княжеским" храмом. По кирпичику, по копеечке батюшке пришлось доводить строение до ума.

Проезжаем Деденево.

— Тут казак Филин живет, — рассказывает отец Игорь. — Однажды на Пасху он меня со своими орёликами охранял. Эфэсбэшники пугнули , мол, кто-то взрывать меня намерен. Ну, Филин и приехал. Обошлось.

— За что же вас-то взрывать, отец Игорь?

— Тогда памятник Николаю Александровичу взорвали. А у меня в храме икона его и всей семьи самая почитаемая. Ну вот якобы поэтому.

— Революционеры новые.

— Да как сказать — новые. Они всегда, во все времена одинаковые. Моего деда в сорок пятом с кровати больного стащили и стали бить сапогами. Его четыре раза расстрелять хотели. Что мои страхи перед этим.

— А деда за что?

— Он известный священник был. Во многих московских церквях служил. В храме служил рядом с домом, где заседали вожди бунтовщиков 1905 года. Под самые стены святой обители, говорит, подобрались. И все удивлялся, как это их тогда гнев Божий не настиг. Дед был третий бас по Москве после Розова и Здеховского. Старые священники все его знали и добрым словом поминали. Мы с родителями в его комнатушке пятнадцатиметровой всю жизнь прожили. Меня во дворе ребята попенком, конечно, дразнили. Я институт закончил, аспирантуру. Вот как-то с девушкой гуляю в Сокольниках (это еще до матушки Вильгельмины дело было), заходим в храм и слышу из темноты шепот: вот поп идет. А я тогда был обыкновенный советский парень и одет соответственно. И кто это сказал — не знаю. Чей голос был? Тогда толчок внутренний почувствовал. И скоро меня сторожем взяли в храм на Пресне. В память о моем деде. С тех пор я в церкви неотлучно. Все обернулось неожиданно. Вчера чтец. Сегодня дьякон. Завтра — священник. Так стремительно получилось. Теперь я в московском храме служу. Да у меня еще подмосковный приход есть. Вон он, видите.

Над широким прудом, почти водохранилищем, в вышине белел храм, будто бы даже крестом за облака цеплялся — столь низко висли они сегодня.

Подъезжаем к церковной ограде. Пока отец Игорь обходит хозяйство, я оглядываю деревню внизу, луга, леса вдали. Самая неживописная погода, мир без теней и даже не черно-белый, а грязно-серый. Но все равно в окрестностях чувствуются ширь и красота. Дышится легко на холме. Светло думается о великом благе для деревни церкви, чудом сохранившейся и восстановленной трудами отца Игоря. Тысячу лет тут жили со Христом. Триста лет храм стоит. Что ни говори, а есть в этом некая неоспоримая фундаментальность. Церковь, как опора во времени пространстве жизни каждого русского в отдельности и всех вместе. В теперешнем-то осеннем долгом мраке, думаю, поздним вечером глянешь оттуда снизу, из домишка своего на холм, а в окошке церковном огонек горит, и должно же как-то легче вздохнуться, покою прибавиться и надежды...

— Сто дворов — девяносто колдунов, — слышу я за спиной голос отца Игоря.

Знания, добытые многолетним окормлением и столь сжато сформулированные, убедительны. Мои идеальные представления о душевной устремленности жителей этого поселения, а также и многих других мест начала двадцать первого века, развенчиваются холодным ветром и трезвым взглядом практика на вещи.

Мир, заключенный в стенах храма, никак не сливается, не становится частью бытия сельчан ( странное размытое словцо, как бы вовсе и не относящееся к крестьянину или земледельцу).

Окормление и новообращение происходят пока в основном через органы слуха. Семисоткилограммовый колокол — гордость отца Игоря. Поразительно звонкоголосый, он покрывает своими волнами местность на многие километры вокруг.

Отпирая замки тяжелых церковных врат, отец Игорь рассказывает историю приобретения колокола, ибо досталось ему это строение на холме немым.

— Я как увидел этот колокол, кинулся на него грудью, обнял и говорю: мой! Хозяин согласен: твой, бери. И называет мне сумму неподъемную. Я так расстроился. А он и говорит: ну чего ты дергаешься. Я тебя научу, как деньги достать. Бери. Поднимай на колокольню. И звони. Вот как. И точно! Начал звонить — понесли мне деньги. Рублик к рублику. И я скоро расплатился.