Чтение онлайн

Пригретые маврами, ограбленные и гонимые испанцами, преследуемые лютеранами и кальвинистами, евреи докатились до польско-литовских земель и осели там навсегда, как они навсегда оседали в любом месте, куда их выносила штормовая волна. В отличие от цыган, они стремились к оседлости (такова наша национальная черта — черта оседлости); они не ютились в шатрах, а строили дома, лавки, мельницы, маслобойки. Не имея своих светских университетов, они были (единственные в мире!) издревле почти поголовно грамотны. С ходу перенимая чужие языки, они сохраняли и свой, древний язык, что давало им возможность почти свободного общения — через границы, через моря и континенты, через века и эпохи. Он же помог создать ту финансовую структуру, без которой не смогла бы развиваться экономика европейских стран в эпоху Средневековья и в Новое время. Еврейская забота о себе, как правило, шла на пользу другим народам. Евреи были жизненно заинтересованы в стабильности и мире: они знали, что любая смута, любые освободительные и завоевательные войны идут под аккомпанемент погромов, истребляющих жизни и имущество. Нередко они сами зарабатывали на войне: давали деньги европейским монархам, когда те в очередной раз собирались в поход; снабжали всем необходимым воюющие армии, кормили их и поили. Вспомните нелепого, верткого, неистребимого Янкеля, готового и льстить «родным братьям запорожцам», и отречься от «тех жидов, что арендаторствуют на Украине», которые и вообще-то «не жиды, а черт знает что», уцелевшего благодаря своей жизненной цепкости, верткости и заступничеству Тараса. Того Янкеля, который, потеряв, казалось, все, пристроил-таки свой воз между казацкими возами, чтобы в походе продавать казакам все необходимое «по такой дешевой цене, по какой еще ни один жид не продавал». Да и не станут торговаться да мелочиться «широкодушные» казаки, коли повезет им вернуться из боя с богатым трофеем: кошелем золотых дукатов, драгоценным оружием и перстнями, снятыми с неостывших пальцев поверженных врагов. А коли нечем будет расплатиться с жидом, коли очередной королевский, или казачий, поход завершится не викторией, а позорной конфузией, тогда, вспомнив все обиды, начиная с «Христового распятия» до недавнего заклада, можно, не опасаясь возмездия, рубануть кривою саблей по гонкой жидовской шее, вспороть беременное брюхо его поганой Хайке, поднять на вострые пики верещащих по-поросячьи детей, да и забрать все, что поднакопил и припрятал проклятый жид. В те глухие времена еще не стояла задача «окончательного решения еврейского вопроса»: это придет на более высокой ступени цивилизации, когда появится достаточно «национальных кадров», чтобы заполнить бреши в науке, промышленности, финансах, да и в культуре, что менее существенно. А в те дикие времена, подивившись живучести «иудина племени», ему давали подняться из пепла, восстановить хоть отчасти свое «поголовье», опять наладить хозяйство и поднакопить деньжат — и так до новой резни.

Нет ничего удивительного в погромах: они естественны как град, как мор и как чума. Удивительно другое: что мы все-таки выжили и не стали ни глупее, ни слабее. Скорее наоборот: «Так тяжкий млат, дробя стекло, кует булат…» (А. Пушкин). Это ставит в тупик антисемитов и распаляет их душу: многие «приличные народы» уже давно исчезли с лица Земли, а это вот, сатанинское племя, живет и процветает.

Низкий поклон Н. В. Гоголю за то, что он, как истинно великий художник, показал естество и плоть народного антисемитизма, при этом не пожалев красок ни для своих, ни для чужих. Его самого захлестывала неудержимая, как икота, истерия антисемитизма. Уверен, что в такие минуты отвращение к самому себе не было ему чуждо. Оно могло стать одной из причин безумия гениального художника.

Исповедь больной совести продолжил Тарас Шевченко, особенно в поэме «Гайдамаки». Автора душит ненависть, темная, хмельная ярость от сознания абсурдности и неразрешимости жизненного конфликта, в наше время окрещенного словом «беспредел».

«Чтобы не было раздора между вольными людьми», Стенька Разин утопил ни в чем, кроме красы своей, не повинную персидскую княжну. Гайдамак Гонта идет дальше: согласно поэтической легенде, он убивает своих сыновей — не за измену Отчизне, как Тарас Бульба, а за то, что их мать-католичка отдала маленьких сынов своих в учение иезуитам.

Все темно и невнятно в этой кровавой истории. Сам Гонта был сотником в охране Стефана Потоцкого, и благодаря его измене сюзерену Максим Железняк сумел взять Умань, где учинил бойню, в ходе которой Гонта будто бы и зарезал своих сыновей, чтобы продемонстрировать верность (в который уже раз!) украинскому народу и православию. Залил же он свое горе реками крови — польской и еврейской. Страшна история Колийвщины. Спровоцированная в определенной мере Россией, она охватила Киевщину, Брацлавщину, Подолию, Волынь и грозила перекинуться на Левобережье, т. е. в зону непосредственно российских интересов. Тогда Екатерина II приказала своему генералу Михаилу Кречетникову «протянуть руку братской помощи» Польше, где королем в это время был ее любовник Станислав Понятовский. Генерал Кречетников пригласил Железняка, Гонту и других атаманов на банкет, предательски захватил их и выдал полякам. После нечеловеческих пыток Гонта был изжарен и изрублен в куски.

Кровь, грязь, предательство, пьяный разгул и похмельная одурь — такова атмосфера той «романтической» эпохи. Я не говорю о простых крестьянах-хлеборобах, о духовенстве, в этом чаду пытавшемся насадить и вырастить что-то доброе и разумное, — не они творили историю, не они правили пир. Казацкая старшина, много лет сражавшаяся с польской короной за расширение «реестра», т. е. за право быть на платной службе (со всеми «бенефитами») у польского короля, теперь стремилась, подобно своим родичам и бывшим единоверцам, а ныне ополяченным украинцам и злейшим врагам вольного казачества — Вишневецким, Збарским, Корецким, — стать владетельными князьями у себя дома и драть шкуру с холопов без оглядки на Варшаву или Москву. У лих под рукой были тысячи вольных казаков, «хлопцив», не знавших иного труда, кроме труда ратного. Они искали войну, жили войной, а в момент особого обострения событий увлекали за собой и молодую часть вполне мирного крестьянства, которое тоже было не прочь «вдохнуть воздух свободы», погулять в условиях вседозволенности, а заодно прихватить трофеев. Казацкие возы, если уж возвращались из похода, то не пустыми. Часто не возвращались, как и их хозяева. Что ж, такова профессия.

Романтика казацкой жизни, кровавой и хмельной, лишенной стержня и перспективы, имела своеобразную, сдвинутую шкалу ценностей и требовала безостановочного, бездумного действия. Остановиться, задуматься — умереть.

«Все йде, все минає — і краю немое.

Куди ж вот ділось? Відкіля взялось?

І дурень, і мудрий нічого не знає,

Живе… умирає».

А рядом, здесь же вот — рукой можно достать — совершенно другой мир, другие, непонятные люди. Они не разрушают дома, а до бесконечности, с нелепым упорством восстанавливают их после очередного погрома, будто он последний. Детей своих учат не воевать, а торговать да ремеслам всяким. А главное — читать да писать учат всех подряд, как тех бурсаков да монахов. Горилку, как надо, не пьют. Жен не колотят, не «учат». Деньги копят, а не раскидывают по сторонам широкою рукой. Куда там!

«Жидюга дрижить, ізгнувиїись

Над каганцем. Лічить гроші

Коло ліжка, клятий…

Чортова кишеня».

Прекрасно передал Т. Шевченко это чувство черной, лишенной логики и смысла, а потому непобедимой и непримиримой злобы, передал так ярко, что характер его личного отношения едва ли вызывает сомнение. Истинный сын своего народа, он был рупором его чувств — во всем их разнообразии. Тем не менее, будучи образованным, исключительно одаренным человеком, 011 сумел подняться над морем народных страстей и дать им достаточно объективную оценку: «Бандит (злодій), разбойник или гайдамак — такими остались гайдамаки после Колийвщины. Такими и помнят их до сих пор».

После разгрома восстания:

«Розійшлися гайдамаки,

Куди який знає:

Хто до дому, хто в діброву,

З ножем у холяві,

Жидів кінчать. Така й досі

Осталася слава».

Не стоит полностью отождествлять народ и народного поэта: ему удалось, хотя и с трудом великим, вырваться из цепких объятий прошлого и призвать к единению вчерашних непримиримых врагов: «Сердце болит, а рассказывать нужно: пусть видят сыновья и внуки, что отцы их ошибались, пусть же братаются опять со своими врагами. Пусть рожью-пшеницей, как золотом, покрыта, не размежеванною останется навеки от моря и до моря славянская земля». (Т. Шевченко. «Предисловие к поэме «Гайдамаки», написанное postfactum», «Кобзарь»).

Итак, да будет мир между народами-братьями — русскими, украинцами, поляками. Веками они беспощадно резали друг друга, заключая и нарушая союзы, призывая на помощь то турок, то татар, то шведов, то немцев. Пора бы и помириться. Но как быть с евреями, с жидами то есть? Как быть с теми, кто во всей этой многовековой вакханалии всегда был жертвой и никогда — палачом? Если внутриславянские счеты худо-бедно свести как-то можно (кровь за кровь, смерть за смерть), то расчеты с евреями неизбежно заводят в позорный, преступный тупик, из которого за тысячелетия, кроме физического истребления, был найден только один спасительный, «идеологический» выход — АНТИСЕМИТИЗМ.

* * *

Поражает невероятная жестокость многих «освободительных» войн, в ходе которых зверски уничтожались сотни тысяч людей, никоим образом к этой борьбе не причастных. Гайдамаки резали, вешали, жгли и поляков, и своих единокровных братьев-украинцев, принявших католицизм (униатов), и, конечно же, евреев. Поляки сажали на кол, резали и жгли гайдамаков, мирных православных крестьян и, опять-таки, евреев. Для многих целью войны была сама война как форма существования вне жестких рамок обыденности.