Чтение онлайн

Личность командира? — В партизанских или полупартизанских войсках она играла роль куда большую, чем в частях регулярных. Об этом нужно хорошо помнить, говоря о Петлюре и его сподвижниках.

«Не только в Тирасполе, но и во всей округе рассказывали, что он (Котовский) собственноручно застрелил двух красноармейцев, которые ограбили наших больных офицеров и попались ему на глаза».

— Надо отдать справедливость и врагам, — заключает В. Шульгин.

Многого не договаривает рассказчик, и не потому, что он скрывает правду, а потому, что сама правда настолько противоречива и неоднозначна, что любое упрощение наносит ей непоправимый вред. Почему «красный командир большевистской формации» вызывает у В. Шульгина явное доверие? Даже об одесской Чрезвычайке, покончившей с бандитизмом, он говорит с уважением! А для родных грабителей и погромщиков не находит слов жалости и оправдания: они измарали и погубили «белое движение», сбили с курса «лебединую стаю», тогда как «красные, начав почти что разбойниками, с некоторого времени стремятся к святости».

Если писатель действительно честен, он неизбежно время от времени противоречит самому себе. Вот так и с В. Шульгиным. Взять хотя бы вопрос о допустимости или недопустимости самосуда, которого он не раз касался, выступая с думской трибуны. Тогда, поддерживая Столыпина, В. Шульгин осуждал террористов и оправдывал деятельность военно-полевых судов, выносивших им смертные приговоры. Как же теперь, в условиях гражданской войны?

В Одессе деникинскими офицерами был убит начальник деникинской же контрразведки полковник Кирпичников. Офицерский патруль расстрелял его ночью на улице — отнюдь не по ошибке. Шульгин намекает, что был этот полковник личностью мерзкой. Тем не менее, он безоговорочно осуждает самосуд: «… производить самосуд — значит отрицать суд. Отрицать суд — значит отрицать власть. Отрицать власть — значит отрицать самих себя… белые пошли против белых понятий». Но ведь пятью страницами раньше В. Шульгин призывал «деву Немезиду» обрушить свой меч на головы изуверов, жаривших «комиссара» и распевавших при этом «Боже, царя храни»! Вспоминается пушкинское: «Где Зевса гром молчит, где дремлет меч закона…» — и прославление карающего кинжала в руках той же богини мести — девы Немезиды. Что это, как не призыв к самосуду? Вообще-то нельзя, но иногда можно? После беспощадного осуждения «губителей белого движения», «грязных» — призыв не спешить с расстрелом комиссаров:

«Это я пишу для тех, кто обуян жаждой расстреливать комиссаров. Смотрите, не расстреляйте в припадке святой мести тех, кто, ежедневно рискуя головой, спасал жизнь вашим близким и друзьям».

А после такого гуманного призыва — рассказ о своей готовности прикончить кое-кого, причем отнюдь не комиссарского звания: «Если бы его как-нибудь выманить из вагона и пойти с ним в черную ночь, то я бы его не мучил, но застрелил бы как собаку: «Хай злое не живе на свити».

Вот и попробуйте тут свести концы с концами… Все это я припомнил не случайно. Меня интересует такой вопрос: как бы поступил антисемит В. В. Шульгин (напомню, дядя А. Шульгина — петлюровского министра), будь он членом жюри присяжных на процессе Шварцбарда? Осудил бы его как «черного мстителя», поправшего закон, или оправдал, как посланца «девы Немезиды», действовавшего по принципу: «Пусть злое не живет на свете»?

Антисемитизм был широко распространен в белой армии. Он поддерживался и пропагандировался «сверху», что подтверждают воспоминания бывших корниловцев, дроздовцев, марковцев. Заглянем в двухтомный фолиант, составленный полковником Марковского пехотного полка В. Е. Павловым из двух сотен устных и письменных свидетельств его однополчан, а также из мемуаров лидеров Добрармии и штабных документов.

Чувствуется демократизм, либеральная ориентация ряда офицеров, пытавшихся осмыслить пройденный путь, попять причину горького поражения. Особенно это заметно в главах II тома — «Белая идея и жизнь», «Кризис белой идеи». Вот отрывок, касающийся деятельности Освага (Осведомительного Агенства), совмещавшего функции Политпросвета и Смерша:

«Перед Армавиром он (солдат-ставрополец) был ранен, и потом из госпиталя его забрали в Осваг для подготовки из него низового пропагандиста… Он поделился со мною тем, чем его напичкали. Оказалось, что все сводилось к масонскому наговору и «Сионским протоколам», и это он должен был внушать мужикам и рабочим для того, чтобы объяснить задачи и цели Добрармии. Меня поразила бессмысленность этой пропаганды. Направлять крестьян и рабочих против масонов высоких степеней и сионских мудрецов, сидящих за границей, казалось форменным абсурдом. Те были вне нашей досягаемости, а вот этим (крестьянам и рабочим. — Ю. Ф.), которые стояли на распутье — кому помогать, — вся эта чепуха была безразлична в высшей степени».

Интересен этот фрагмент не только потому, что в нем четко определено главное направление белогвардейской пропаганды, но и потому, что сам офицер-рассказчик, столь критически оценивший деятельность Освага, искренне и наивно признался в своем антисемитизме. Он ничуть не сомневался в реальности «сионских мудрецов» и прочих исчадий ада. Его лишь смущала их отдаленность и недосягаемость, «заграничность». Стоит «недосягаемых» заменить вполне досягаемыми «жидами», которые совсем рядом, в городах и местечках, — и пропаганда станет конкретной и действенной, произойдет то, что произошло в местах проживания евреев и деятельности белогвардейцев. По количеству организованных погромов деникинцы превзошли всех, уступив по общему количеству лишь петлюровским атаманам.

Когда в конце 19-го и начале 20-го года казаки и солдаты белой армии стали тысячами разбегаться по домам или переходить на сторону красных, многие поняли, что большевики переиграли белых в значительной мере за счет несопоставимо лучшей организации пропагандистской работы: «…у большевиков они (пропаганда и агитация) сыграли роль огромную, и нечто подобное должно было быть и в Добрармии. Об этом говорил и генерал Деникин, но когда армия уже отходила».

Перестраиваться, в том числе отказываться от антисемитизма, в 20-м году было уже поздно. Оказалась несостоятельной попытка заменить решение кардинальных политических и экономических проблем кликушеским заклинанием: «Бей жидов — спасай Россию!». Антисемитизм сыграл с белым движением, как и с рядом других, злую шутку, отравив и развратив души участников.

«Грабежи, спекуляция, нахальство и бесстыдство разложили дух армии. Грабящая армия — не армия. Она — банда. Она не может не прийти к развалу и поражению». Эти беспощадные слова принадлежат не красному комиссару, а духовному наставнику деникинской армии, последнему протопресвитеру Русской армии и флота о. Георгию Шавельскому». А теперь говорит начальник штаба Добрармии генерал И. П. Романовский: «Грабежи — единственный стимул для движения казаков вперед: запретите грабежи, и их никто не заставит идти вперед».

По свидетельству о. Шавельского, пример «нижним чипам» подавали их прославленные вожди: «… грабежи, с молчаливого попустительства Главного командования, развивались все больше… Кубанский герой-генерал Шкуро и донской — генерал Мамонтов — сами показывали пример». Стоит ли удивляться, что казаки этих «вождей» в делах погромов не знали себе равных!

Поминая недобрым словом продразверстку и ревтрибуналы, не будем забывать и о другой стороне, где правили кровавый пир отнюдь не ангелы. «Вслед за вождями грабили офицеры, казаки, солдаты. За частями тянулись обозы с награбленным добром… Тыл в свою очередь не отставал от фронта». «Общее развращение дошло до бесстыдства. У большинства как будто мозги перевернулись».

В унисон с В. В. Шульгиным, монархистом и антисемитом, духовный пастырь Добрармии называет главной причиной краха всего белого движения его политический и духовный распад, а в результате — грабежи, погромы, зверства. Как бы еврейское население ни относилось к лозунгам большевиков, казацкие шашки и добровольческие штыки гнали его в лагерь коммунистов, где расформировывались погромные полки (например, 6-й и 9-й в Украине) и довольно исправно расстреливались виновники бесчинств.

Вторая погромная сила — махновцы. «Материал» в армии по сути тот же, что и у С. Петлюры, — украинское крестьянство, но политические установки, идущие от «батьки» и его ближайшего окружения, совершенно иные. Нестор Махно — убежденный анархист-интернационалист, ученик Прудона, Бакунина и Кропоткина — считал, что хорошей власти не бывает. Он видел свою задачу в том, чтобы дать возможность трудовому народу — рабочим и крестьянам — самим решать свою судьбу и организовывать трудовую жизнь. Цель армии — создать и защитить такую возможность. Махно круто обходился с буржуазией и помещиками любой национальности, включая евреев, но беспощадно карал тех, кто обижал бедный люд.

В его окружении было немало евреев, и это не марионетки, как у С. Петлюры, которые должны были создать привлекательный для Антанты антураж. Помощником председателя Гуляй-Польского ВРС (Военно-революционного совета) был Коган (зарублен деникинцами). Начальником контрразведки — Л. Задов (Зиньковский). В культпросвет отделе — Елена Келлер, Иосиф Эмигрант (Гетман), Я. Алый (Суховольский). Список может быть продолжен. Что привлекло этих людей в ряды махновцев и годами удерживало их там? — Подлинное, а не декларативное равенство.