Георгий Иванов - Ирина Одоевцева - Роман Гуль: Тройственный союз. Переписка 1953-1958 годов
Шрифт:
Ваш всегда
Жорж.
Отправить письмо (надо взвесить) — настоящий подвиг: надо ползти далеко по жаре и потом торчать час в узкой комнатушке, набитой голыми оболтусами, пока соберешься. Одновременно с письмом попытаюсь отправить от И. В. Ольге Андреевне маленький флакончик. Объяснение: 1) маленький в виде пробы — дойдет ли, 2) это духи, которые — точно такие, без всяких изменений продают в Париже в кутюрных [489] домах за агромадные тыщи. Для местного жителя же по цене скромной. Если дойдет и подойдет — чем богаты, тем рады — будем снабжать.
489
В данном случае, «модных и дорогих» — от фр. couter.
Ж.
Целую руки Ольге Андреевне. Жена же моя спит в саду. Так я ее не трогаю.
72. Роман Гуль - Георгию Иванову. 1 августа 1955. <Питерсхэм>.
I авг. 1955
Ах, Жорж! Ах, что ж ты, ядрена мать, сделал! Ваше письмо пришло в разгар писанья статьи. Это был такой запал — что душа дрожала. И вдруг... письмо... да такое еще интересное... такое блестящее... А я так устроен — если меня ч<то>-н<нибудь> перебьет, то мне опять долго надо настраиваться. Отложил писанье до после обеда теперь. Но — идет, идет. И будет — смею уверить — оч<ень> интересно. Интереснее много, чем о Цветаевой и, вероятно, много длиннее (а авторами это тоже очень ценится — на аршины-то). Конечно, не будет никаких дешевых дифирамбов, этого «ивасковского блядства», будет другое — будет такой блестящий хирургический разрез Вашей, милостивый государь, анатомии, что — смею Вас уверить — самому будет интересно прочесть. Ощупаешь сам себя и спросишь удивленно: — так неужели это я? Да — я. Мерси. Нащупал удивительно интересный «разрез» всего творчества (не скажу какой, пока — тайна). И чувствую, что должно удаться. Пойдет, конечно, в этой книге (я ведь оч<ень> мало пишу, не доходят руки, а тоскую). Много дней ходил вокруг и около. Разработал — как будто диссертацию (разметки на отд. листках, всякие темы, детали, черт знает что — хочу «доктора хонорис кауза» [490] от Вашего Величества). И что меня радует в последнем письме, это абсолютное созвучие критика с поэтом. Уж если пошел разговор о лирике и прочем, скажу наупрямь. Я ведь даже «Отплытие» [491] все целиком, с напряжением дочитал. Ушло. Отплыло. Пусть хорошо. Но отплыло. Дайте, ч-к, чего-нибудь погорчее — хинной, горькой или там ч<нибудь>-н<ибудь> обжигающего вообще. И вот оно дадено. И дадено прекрасно. Это и есть главная тема. Одним словом, я в запале, а что будет — божья воля. Если сделаю вместо статьи дерьмо — стало быть, сам дерьмо. Но не верю этому что-то: ни тому, ни другому. <Дальше недостает страницы. — Публ.>
490
Honoris causa (лат.) — ради почета. Докторский диплом и звание.
491
«Отплытие на остров Цитеру» — сборник Г. И. 1937 года.
– ей подруга привезла — они в каком-то грязненьком флакончике — но «потрясают общество». Тут она все пробавляется сортилежами да шалимарами. [492] Но эту будет оч<ень> приятственно. И в долгу, конечно, не останемся. Елагину передам (как раз получил письмо от Степуна, он тоже хвалит это стихот. [493] ). Действительно хорошее, но оно было бы, конечно, еще лучше — если б не наводило (и очень) мысль на покойную Марину [494] (увы, это и елагинская боль, он это чувствует сам, но пока что Бог его не освобождает от сей путы: может быть — впоследствии).
492
«Сортилежи» («sortilege» — «чары», фр.) и «шалимары» («Chalimar».-- собственное имя) — марки духов фирмы «Герлен».
493
Федор Августович Степун (1884-1965) — философ, эссеист, прозаик, с 1922 г. в эмиграции (выслан), в Германии.
494
М. И. Цветаева.
Корректуру стихов пришлю. Стихи (новые), конечно, всегда можно вставить, но было бы лучше, если числа 15 авг. они были бы уже на месте. Вот как сделаем. Пусть они придут вместе с корректурой, ее я вышлю, как приеду в пламенный Нью Иорк: ехать сейчас в Нью Иорк, это все равно, что сесть на одну раскаленную сковороду и начать лизать такую же другую. Это черт знает что! Поеду [495]
73. Роман Гуль - Георгию Иванову и Ирине Одоевцевой. 3 августа 1955. <Питерсхэм>.
495
Здесь письмо обрывается.
3-го августа 1955
Дорогой Георгий Владимирович и дорогая Ирина Владимировна,
Прямо-таки не даете Вы мне писать статью! Сегодня пришел Ваш флакон духов. И я вместо того, чтобы отдаться стихии — утоплению — и потоплению всего — в творчестве Георгия Иванова, — как воспитанный джентельмен — бросаю писать статьи и спешу Вас обоих поблагодарить и за внимание к моей очаровательной жене Олечке, и за действительно сногсшибательный парфюм. Оченно хорошо, хотя, конечно, оченно сладострастно (что и требуется). Спасибо и мерси. Жена припишет после, ее сейчас нет, уехали с Хапгуд в какую-то поездку...
А я пишу, пишу, пишу. Это самое трудное (я не знаю Ваших - обоих — методов — как Вы пишете). Я — сначала все вываливаю в хаосе ассоциаций (как психоанализ, вероятно, — метод свободных ассоциаций). И вот это всегда для меня очень трудно — самое трудное и страшное — подойти к первому белому листу... А потом уже — когда идет работа по этому хаосу — остро отточенными карандашами, которые должны в массе быть под рукой — это довольно приятно. Потом все переписывается — и опять острыми карандашами... Потом опять переписывается — и опять — острыми карандашами... И вот это последнее и предпоследнее — острыми карандашами — это уже просто и есть самое высокое наслаждение... Тут готов не есть, не пить, не спать - а все работать и работать острыми карандашами... Но пока до них еще далеко. Пока идет — вываливание свободных ассоциаций. Хочу во что бы то ни стало сделать это в течение этой недели - (раньше думаю). И в Нью Иорк уже повезу — на работу острыми карандашами. Сейчас уже переваливаю за 20 стр. (будет, вероятно, еще столько же), а под острыми карандашами все умнется, вероятно в половину. Но уже сейчас знаю, что - выходит, выходит именно то, к чему смутно лез — заговорило. Как всегда, в голову лезут тысячи названий. И некоторые были, как будто оч<ень> ударные. Но, кажется, остановлюсь на самом ошеломительном: — «ГЕОРГИЙ ИВАНОВ» - и все. Никаких там поэзий и прочего. Кстати, Алешка Толстой писал таким же методом, он мне рассказывал. И тоже — на машинке. А вот Костя Федин, как Томас Манн [496] — сразу первый и окончательный текст (только легкие поправки потом). Я этого даже и представить себе не могу. Что Викт. Чернов [497] так статьи писал — это я понимаю. А Томас Манн, к тому же, — стоя у конторки, как в старину в торговых фирмах... Да, кстати, я не ответил Вам на неск<олько> пунктов В<ашего> письма. В частности о Тинякове. Федин в 27—28 гг. мне рассказывал, что Тин<яков> продавал на улице газеты, у него был киоск где-то на углу Литейной [498] что ли (я Петерб<ург> не знаю), писатели обычно его поддерживали, покупали. А в «Нар<одной> Прав<де>» [499] я перевел с франц<узского> рассказ Виктора Сержа [500] ; (нигде ранее не печатавшийся, мне его сын [501] прислал) и напечатал — и тема там — сов<етский> писатель в сумасшедшем доме (оч<ень> хороший рассказ). И Серж говорит, что это подлинная история. И я подумал, что не с Тинякова ли он писал (он посещал этого писателя в сум<асшедшем> доме). [502] «Нар<одную> Прав<ду>» Вы, наверное, не видели, ибо это посл<едние> номера, вышедшие газетой в Нью Иорке. При случае могу прислать. Небезынтересно. Далее, насчет лилового цвета и ночной фиалки — писал второпях и не написал главного. Только тут читает один только Жорж — И. В. убегает из комнаты. Под ночной фиалкой Блок, оказывается, подразумевал — некую весьма небольшую (но «томов премногих тяжелей» [503] ) деталь женских гениталий. Сообщаю это в пандан к аромату. Кстати, в связи с цитатой Тинякова. В Берлине я был одно время в оч<ень> хороших отношениях с Ниной Ив. Петровской — Ренатой. [504] Я тогда любил здорово выпить, а она была алкоголичка. И во время товарищеских возлияний — она, конечно, предавалась всяческим нецензурным рассказам и о Брюсове, и о Белом, и о Ходасевиче и пр. Причем она всегда говорила — «вступила в мочеполовые отношения». Это даже лучше, пожалуй, Тинякова. Но ради Бога, чур, не показывайте Ир. Вл. И черт знает что — Вы такие духи очаровательные прислали - а мое письмо кончается эдакими темами. Жене написанного, конечно, не показываю. Застыдит насмерть...
496
Томас Манн (Mann; 1875-1955) — один из самых известных немецких писателей XX века.
497
Виктор Михайлович Чернов (1873-1952) — член ЦК эсеровской партии, с 1908 г. в эмиграции, вернулся в апреле 1917 г., стал министром земледелия во Временном правительстве, затем председателем Учредительного собрания, разогнанного большевиками, затем находился на нелегальном положении. В 1920 г. оказался в Эстонии, жил затем в Праге, с 1931 г. в Париже, после войны в Нью-Йорке. Участвовал в организации и был автором нескольких эмигрантских периодических изданий левого направления.
498
По свидетельству А. А. Ахматовой, М. М. Зощенко и др. А. И. Тиняков без всякого «ларька» в свои поздние советские годы просил в Ленинграде (как раз на Литейном пр.) подаяние.
499
«Народная правда» — журнал, издававшийся под редакцией Гуля сначала в Париже (1948—1949), затем в Нью-Йорке (1950-1951): «Орган русского народного движения». В 1952 г. вышло несколько номеров «двухнедельника "народного движения"» газетного формата и на газетной бумаге.
500
Виктор Серж, псевдоним, наст, имя Виктор Львович Кибальчич (1890-1947) — франкоязычный прозаик, эссеист, мемуарист, родился в семье русских эмигрантов в Брюсселе, примыкал к троцкизму, в 1919 г. приехал в Россию, но стал в ней «первым диссидентом» в 1928 и 1933 гг. арестовывался, затем сослан в Оренбург, под давлением международной общественности в 1936 г. выпущен из СССР, жил в Бельгии, Франции, в 1943 г. уехал с сыном в Мексику, где жил до конца дней. Главная книга Виктора Сержа «Годы без пощады» (1946). Экземпляра «Народной правды» с рассказом Виктора Сержа найти не удалось.
501
Владимир Викторович Кибальчич (1920-2005) — живописец, график, с 1936 г. в эмиграции, жил в Бельгии, Франции, с 1943 г. в Мексике, в 2000 г. признан в Мексике «человеком тысячелетия» в области изобразительных искусств.
502
Без сомнения, именно этот рассказ Сержа под заглавием «Ленинградская больница» опубликован в переводе В. А. Бабинцева журналом «Звезда» (1994, № 6, с. 173-177). Сюжет рассказа, определенного автором как «быль», сводится к тому, что герой, Виктор Львович, приглашенный врачом ленинградской психиатрической больницы познакомиться с его заведением, куда свозят и арестованных по политическим обвинениям, встречает там литератора, знавшего «Розанова, Гершензона, Сологуба, Блока, Белого». Болезнь его уникальна: в советское время он неожиданно «потерял страх», распространил по городу листовки, объясняющие, как со страхом бороться, после чего и был отправлен в лечебницу. Изображение этого «ценителя литературы» на самом деле напоминает портрет Тинякова: «...бледное, асимметричное, удлиненное жидкой, почти белой бородкой лицо». Этот человек и в рассказе Сержа «торговал газетами где-то на углу Литейного проспекта и улицы Бассейной, а может Пантелеймоновской, традиционный квартал литераторов». То есть это то самое место, что указывают и Ахматова, и Зощенко, и Федин...
503
Конец стихотворения Фета «На книжке стихотворений Тютчева» (1884): «Вот эта книжка небольшая / Томов премногих тяжелей».
504
Нина Ивановна Петровская (1879-1928) — писательница, начинавшая в кругу московских символистов, автор единственной книги «Sanctus amor» (М., 1908). Больше, чем ее собственные произведения, известны ее бурные отношения с Андреем Белым, Брюсовым и др. С 1908 г. подолгу жила за границей, во Франции, Италии, в 1911 г. окончательно покинув Россию. В 1922 г. приехала в Берлин, где вновь оказалась в русской литературной среде, в 1927 г. перебралась в Париж, где и покончила с собой в полной нищете. Ее жизни посвящен очерк Ходасевича «Конец Ренаты», напечатанный вскоре после ее смерти (Рената — центральный образ романа Брюсова «Огненный Ангел», несомненным прототипом которого стала Петровская).
Итак, я весь в запале писанья статьи. Кстати, т. к. статья будет дана, вероятно, одновременно с Вашим «Дневником», то и Вы должны не подкачать! Я буду стараться, но и Вы старайтесь — для Вас же (и для меня, в частности). Корректуру пришлю. Не думаете ли Вы, что в стихах (прекрасных) о старичках лучше все-таки были бы не старички, а старики (вопреки). [505] По-моему — да. Дальше оставляется кусок для Олечки, кот<орая> хочет Вас обоих поблагодарить. Но говоря всерьез — это зря Вы делаете. Вам траты эти не к лицу, не ко времени и пространству. Мы, богатейшие американцы, можем себе иногда позволить к<акую>-н<ибудь> такую роскошь, — а Вы — в республике третьего сословия — ни-ни, фу-фу, — как говорил один ребенок.
505
Имеется в виду строчка из стихотворения Г. И. «Жизнь продолжается рассудку вопреки. / На южном солнышке болтают старики...» («Новый журнал». 1955, кн. XLII, с. 101),; в черновом автографе которого вторая строчка была: «На теплом солнышке мечтают старички».
74. Георгий Иванов - Роману Гулю. <Начало августа 1955>. Йер.
Начало августа 1955>
Дорогой Роман Борисович,
Если этот стишок, который мне самому нравится, пленит Вас настолько, чтобы потревожить верстку — всуньте его куда-нибудь в середину «Дневника» — если еще можно.
Письмо нежно-деловое-подробное получите на днях.
Ваш преданный Г. И.
8
Полутона рябины и малины В Шотландии рассыпанные втуне, В меланхоличном имени Алины В голубоватом золоте латуни. Сияет жизнь улыбкой изумленной, Растит цветы, расстреливает пленных И входит гость в Коринф многоколонный, Чтоб изнемочь в объятьях вожделенных! В упряжке скифской трепетные лани — Мелодия, Элегия, Эвлега... (Эвлега) Скрипящая в трансцендентальном плане Немазаная катится телега. На Грузию ложится мгла ночная. В Афинах полночь. В Пятигорске грозы. И лучше умереть не вспоминая, Как хороши, как свежи были розы. [506]506
Стихотворение под № 8 вошло в состав «Дневника (1955)» («Новый журнал». 1955, сентябрь, кн. ХLII, с. 102). В книге Г. И. «1943—1958 Стихи» посвящено В. Ф. Маркову.
75. Георгий Иванов - Роману Гулю. 8 августа 1955. Йер.
8 августа 1955
+ 41 в тени
Beаu-Sejour
Hyeres (Var)
Дорогой Роман Борисович,
Пришли вместе посылки и Ваше письмо. Бурная благодарность за нестоящий флакончик нас потряслa. Да, вот они настоящие джентльменские манеры. А мы хамски ноншалантно [507] принимаем Ваши благословенные дары. Да еще сообщаем – это узко, это чересчур широко и т.д. Утешаюсь тем, что все равно «бледны все имена и стары все названья – могу ли передать твое очарованье» [508] . Костюм первоклассный, a синяя куртка восхитительна. Подозреваю, что Вы из высшей деликатности, свойственной, очевидно, Вам – нарочно продрали маленькую дырочку, чтобы мне не так было совестно. Как Уальд [509] , заказавший нищему платье у своего портного с двумя гармоническими заплатками, для очистки совести.
507
Небрежно (от фр. nonchalant).
508
Начало стихотворения (пропущена строка) Михаила Кузмина из цикла «Осенний май» (1911): «Бледны все имена и стары все названья — Любовь же каждый раз нова, / Могу ли передать твои очарованья, / Когда так немощны слова?»
509
Оскар Уайльд (Wilde; 1854-1900) — английский писатель, резкий критик «буржуазной морали» с точки зрения «дендизма», он старался «обратить искусство в высшую реальность и жизнь — в чистую форму воображения». Для молодого Г. И. доктрина Уайльда несомненно была значимым явлением. В уничижительном для Г. И. смысле его с Уайльдом сравнивали не раз. Например, Э. Ф. Голлербах, вспоминая о петроградском Доме литераторов 1920-х гг., аттестовал Г. И.: «...как бы Уайльд чухломской выделки» (Эрих Голлербах. «Встречи и впечатления». СПб., 1998, с. 95).
Присланные мне вещи чудные и доставили мне очень большое удовольствие. Но никакого сравнения все-таки с пестрой кофточкой и бусами, которую Вы сняли с графской дамы для известного политического автора. Этот автор буквально от них в раже – надевает, снимает, опять надевает, вертится во все стороны, всем показывает, дает щупать, смотреть насквозь и т.д. Попали ими в самую цель. Благодарю Вас за них и за него – т.е. за вещи и за автора. Последний ужо соберется и сам отпишет Ольге Андреевне и Вам.