Георгий Иванов - Ирина Одоевцева - Роман Гуль: Тройственный союз. Переписка 1953-1958 годов
Шрифт:
Очень интересно насчет Вашей манеры писать. У меня нет, увы, никакой манеры. Все написанное мною в прозе хорошо – т.е. относительно хорошо после долгого вылизывания и пота. После долгого старания иногда достигаю эффекта кажущейся легкости и непосредственности. Написав, не соображаю, что хорошо, что плохо. Царя в голове не имеется. Мысли возникают из сочетаний слов.* Вообще я в сущности способен писать только стихи. Они выскакивают сами. Но потом начинается возня с отдельными словами. Удовольствия от писания вообще не испытываю ни «до», ни «после». Знаете анекдот: доктор, дайте средство, чтобы не беременеть.
– Стакан холодной воды.
– До или после?
– Вместо. Это, впрочем, ни к селу ни к городу. И Вы еще лестно отзываетесь о моих «блестящих» письмах. Это опять Ваше джентльменство. От жары я стал идиотом. Только и жив, что отпиваюсь вином со льдом, а ем ни черта. Это мне очень вредно, но других средств не нахожу. Если не заниматься высокими делами, то все-таки здесь изумительно хорошо. После нашей адской жизни последних лет особенно.
Не трогаю темы – о Вашей статье. Слишком серьезная вещь. Убежден, что так, как Вы напишете, никто обо мне еще не писал. И, конечно, не в похвалах дело. Я не ждал никакой статьи, когда всем говорил (наверное, и Вам), что Ваша статья о Марине Цветаевой не сравнима ни с чем о ней написанным. Откуда у Вас, «человека постороннего» – такой нюх на стихи. Честное слово – лиха беда начало – есть Цветаева, будет Георгий Иванов (очень одобряю, если так назовете) [510] – почему бы Вам не продолжить. Получится замечательная книжка. Если не решите, что я Вам как заинтересованное лицо льщу, то скажу – судя по Цветаевой, получится нечто совсем другое, но на уровне «Книг отражений». [511] Иначе – на уровне, никем, кроме Анненского, не достигавшемся. Судите сами: «Письма о русской поэзии» – краткий учебник акмеизма. [512] Брюсовы раздачи [513] – награды за хорошее поведение. Умница Зинаидa [514] либо ругалась – педераст, онанист, сволочь, – либо разводила неопределенные сопли. Адамович как удав, гипнотизирующий кроликов «парижской ноты» [515] . Лучше всех писал, по-моему, – кроме Анненского – Белый [516] . Но уже так заносило, что идет не в счет. Хуже всех пишу критику я – либо в ножки, либо в морду. Притом по темпераменту больше тянет в морду.
510
Это пожелание было Гулем учтено.
511
У Иннокентия Федоровича Анненского (1855 — 1909), поэта, особенно ценимого Г. И., вышли две «Книги отражений»: собственно «Книга отражений» (СПб., 1906) и «Вторая книга отражений» (СПб., 1909).
512
Печатавшиеся преимущественно в «Аполлоне» «Письма о русской поэзии» Гумилева (рецензии на поэтические сборники современников) сам автор отдельной книгой подготовить к печати не успел. После его ги6ели работу завершил и издал со своим предисловием Г. И. (Пг., «Мысль», 1923). Книга вышла уже после отъезда Г. И. за границу.
513
Валерий Яковлевич Брюсов (1873-1924) — поэт, один из создателей русского символизма, писал рецензии почти на все поэтические издания «серебряного века», в том числе положительно откликнулся и на первую книжку Г. И. «Отплытье на о. Цитеру» (СПб., 1912). Из символистов он оказал наиболее существенное воздействие на «школу Гумилева». Однако как поэта Г. И. перестал его ценить очень скоро, опубликовав статью «Творчество и ремесло», в которой «творчество» Блока противопоставлено «ремеслу» Брюсова («Русская воля». 1917, № 23, 23 янв.).
514
С Зинаидой Гиппиус Г. И. познакомился и сблизился уже в Париже в 1926 г. У Мережковского и Гиппиус на литературных собраниях «Зеленая лампа» Г. И. был неизменным председателем.
515
«Парижской нотой» назвали поэтическое течение в эмигрантской поэзии качала 1930-х гг., представленное авторами, так или иначе воспринявшими веяния петербургского «серебряного века» в его акмеистическом изводе. Эстетика «парижской ноты» диктовала необходимость простого, без игры, взгляда на мир, соотнесение этого взгляда с мироощущением человека, постигшего: каждое мгновение нас осеняет одно крыло — крыло смерти. Творцом и теоретиком «парижской ноты» считается Адамович. Со свойственной Г. И. в поздние годы прямотой он заявил в письме к В. Ф. Маркову 11 июня 1957 г.: «...то, что так называемая "парижская нота" может быть названа примечанием к моей поэзии, мне кажется правдой» (Georgij Ivanov i Irina Odojevceva. Briefe an Vladimir Markov..., c. 71).
516
В стихах с Андреем Белым Г. И. сближает мотив «отчаяния». Например, знаменитое стихотворение «Роз» (1931) «Хорошо, что нет Царя...» играет ту же роль в создании атмосферы книги, что у Андрея Белого в «Пепле» (1909) заглавное стихотворение «Отчаянье» («Довольно: не жди, не надейся...»). Интересно, что в жанре беллетризованной мемуаристики Г. И. с его «Китайскими тенями» и «Петербургскими зимами» оказался не последователем, а предтечей старшего современника с его трехтомной мемуарной эпопеей, писавшейся в 1929-1934 гг. Отзыв о ней Г. И. говорит о полном понимании этого литературного дела: «блистательный злобный пасквиль».
Предупреждаю опять: пишу и отошлю не перечитывая, пишу в кафе под роскошными пальмами, и стопка блюдечек (если не забыли французские кафе) все растет. Откровенно скажу, ничего не понял насчет пакостей, которые нравились Блокy [517] . Эх, вот был у меня «старый друг» Н. Н. Врангель – брат главнокомандующего. B отрывке, который я собираюсь обработать для Вас, я как раз о нем говорю. Это была личность! И в «мочеполовых делах» тоже «гигант мысли, особа, приближенная к императору» («Золотой теленок») [518] . Этого написать нельзя. Можно рассказать. Все эти фиалки и Тиняковы – щенки. Чудовищно-непредставимо-недоказуемо. До величия доходившая извращенность. Так и умер. Во время войны он был начальником санитарного поезда: «У себя в поезде, ни с санитарами, ни с санитарками ничего – это мое правило». Но «на стороне» развлекался, очевидно, в «свободное от службы» времечко. Умер покрытый странными пятнами – заражение трупным ядом.
517
См. письма 65, 67, 69. Сомнительные эротические признания Блока передавал Гулю Н. Валентинов, с Блоком не знакомый, опиравшийся на фантазии Андрея Белого. Гуль цитирует их в «Я унес Россию» (Кн. III. «Россия в Америке»), где Н. Валентинову (Н. В. Вольскому) посвящена отдельная главка.
518
Цитата из «Двенадцати стульев» (не из «Золотого теленка») Ильфа и Петрова. Остап Бендер говорит Ипполиту Матвеевичу Воробьянинову: «Вам придется побыть часок гигантом мысли и особой, приближенной к императору» (гл. «Союз меча и орала»).
(Представьте, в стило нет больше чернил – перешел на карандаш, ужасный для моего ужасного почерка. Волей-неволей сокращаю письмо).
Не подумайте, что я такой охотник до пакостей. Ох нет. Не дано мне этой благодати. В сути своей я прост как овца. Но объяснить это тоже сложно. Нет, нет, Вы ошибаетесь. Если был бы съезд – мы бы чудесно встретил<ись> [519] . Не могло бы быть «осечки». Мы и дополняем и «подтверждаем» друг друга как-то. И что там говорить, мы талантливые люди, не скопцы и «не эпилептики в футлярe» [520] . Не жалуюсь на судьбу – в Сов. России, разумеется, сгнил бы на Соловках, но к Эмиграции привыкнуть не могу, органически чужд. Странно – в России люди более менее «все любили», а здесь все не могут терпеть. И Вы то же самое. Представляю себе отлично, каким «своим» Вы – не бывавший, кажется, в Петербурге – были бы там. От Аронсона до «Нивы» [521] , от Леонида Андреева [522] до Юрки Слезкина. [523] Вот именно - дернул черт с душой и талантом... [524]
519
Предполагавшийся во Франции съезд писателей эмиграции не состоялся.
520
«Эпилептики в футляре» — образ, несомненно связанный с образом Чехова «Человек в футляре», но видимо и со страдавшим эпилепсией Достоевским, отношение к которому у Г. И. в 1950-е гг. резко колебалось.
521
«Нива» — одно из самых популярных массовых изданий предреволюционной периодики, еженедельный иллюстрированный журнал, издававшийся в Петербурге в 1870-1918 гг.
– с литературными приложениями и т. п.
522
Леонид Николаевич Андреев (1871-1919) — прозаик, драматург, короткий период сотрудничества с ним в 1916-1917 гг., описан Г. И. в одном из очерков «Китайских теней» («Звено». 1925, № 133,17 авг.). Андреев заведовал тогда литературным отделом петроградской газеты «Русская воля» и вскоре стал ее главным редактором. См. также письмо 80.
523
Юрий Львович Слезкин (1885-1947) — прозаик, в 1910-е гг. хороший знакомый Г. И. по кругу М. Кузмина. В 1916 г. Слезкин, Н. В. Кузнецов и Г. И. подают прошение о регистрации общества «Клуб деятелей искусств («Медный всадник»), просуществовавшего до февраля 1917 г.
524
Г. И. перефразирует фразу Пушкина из письма к жене от 18 мая 1836 г.: «...чорт догадал меня родиться в России с душою и талантом».
Хорошо - кончаю. И. О. напишет отдельно. Целую ручки и благодарю Ольгу Андреевну. Буду ждать корректуру и немедленно верну. Духи, кажется, называются Roy-Italy. Но м. б. путаю. Можем прислать другие покрепче, послабее, какие нравятся. Это И. О. объяснит сама. Кланяйтесь Лили и графу. [525] Он, кстати, человек преодаренный.
Ваш всегда
Г. И.
* Кто как - «Оставь надежду навсегда» писано начисто, вперемежку с продажей нашей обстановки по частям в Биарицце <Приписка на полях - Публ.>
525
Лили — очевидно какая-то актриса, знакомая Гуля или Хапгуда (см. письмо 81). Однако, судя по заключительной комплиментарной реплике, похоже, что под «графом» Г. И. разумеет самого Гуля.
76. Георгий Иванов - Роману Гулю. <После 8 августа 1955>. Йер.
<После 8 августа 1955>
Дорогой Роман Борисович,
Благодарно-нежно<е> письмо послано в деревню 8 августа. Корректуру отправляю, как видите, без задержки. Прибавка (1) стихотворения и замена тоже одна. [526] Плюс строфа вместо трясогузки [527]– как видите, музыкально-лирические. Стараемся потрафить начальству.
526
В «Дневнике (1955)» («Новый журнал». 1955, сентябрь, кн. XLII, с/ 99-103) напечатано 11 стихотворений Г. И. О какой замене здесь идет речь, сказать трудно.
527
Стихотворение «Мимозы солнечные ветки...» из «Дневника (1955)» начиналось в черновой редакции строфой: «Вспорхнула птичка-трясогузка / Дохнула поздняя весна / И розы колыхнулись грустно / В прорезе узкого окна» (BL. Gen Mast. 101, Box 1, Folder 9).
Но очень прошу, т. к. на корректуру не надеюсь, просмотреть лично, чтобы не получилось ерунды. Ежели что - не разберете, черкните два слова, повторю аршинными буквами.
У нас два дня льет дождь. Прохлада и блаженство!
Ваш всегда Ж.
77. Ирина Одоевцева - Роману Гулю. 19 августа 1955. Йер.
19-го августа 1955
Beаu-Sejour
Hyeres (Var)
Здравствуйте, здравствуйте, много-дорогой Роман Борисович и простите, простите! Во всем виновата жара. Очень мне обидно-досадно, а стыдно до чего, что я до сих пор не поблагодарила за
Чудные подарки На любые вкусы: Блузочка и бусы, В яблоки костюм (легкий и не маркий) — Помутился ум! До чего — красиво, До чего — на диво! Голубая кофта — Гуль-то, Гуль каков-то! Громко говорю: — Гуль благодарю! И еще скажу — Thank you за Жоржу! P. S.* Олечке Андреевне, Прелестью овеянной, Та же благодарность — Одиночно-парная-с.** Перо и вдохновение занеслись в сторону — переписывать же еще раз нет сил. О<льге> А<ндреевне> напишу отдельно и потолковей, как только смогу. Огромное ей спасибо. Бусы и сейчас на мне. А если бы Вы видели Жоржу в голубой кофте. Красота! И как Вам не жаль ее?
* Ерик прибавлен для усугубления почтения и благодарности, как и лишняя стопа пос<тс>криптного катрена. Одиночно-парная, т. е. общая.
Кстати, ничего не слышала — ни одного отзыва о цветке-Наташе. Напишите, что говорили и ругали ли. Люблю похвали, но люблю и ругань — за стихи, не за прозу. Страстно интересуюсь В<ашей> статьей о Жорже. Нельзя ли корректуру, т. е. оттиск? Вот бы хороша А то в нетерпелива.
Стихотворная форма благодарности избрана как более ценная —- в уважаемом Новом Журнале строчка стихов оплачивается, как мне хорошо известно, 35 центов, тогда как за страницу художественной прозы платят 2 доллара, а за страницу статьи (петитом) кажется, только полтора. Вот я и решилась высказать свою безграничную благодарность по высшему тарифу. 18 строк этой самой благодарности по 35 центов составляют 6 дол. 30 ц. Прозой пришлось бы исписать 6 печатных страниц, да еще с хвостиком. И еще неизвестно, считалась бы моя благодарность художественной прозой или была бы приравнена к Аронсону. Подумайте, сколько бы страниц Вам пришлось бы прочесть, чтобы узнать то, что Вы уже и без того знаете.
Впрочем, это относится не только к моей неисчерпаемой благодарности, но и к многим произведениям, которые Вам приходится читать и забраковывать. И зачем столько пишут люди? Брали бы пример с Жоржи — в чем, в чем, а в этом его обвинить нельзя.
Послали сегодня по стихотворению в «Опыты», [528] и я с некоторым огорчением (между нами, чтобы Иваск не знал). Мне бы гораздо больше хотелось напечатать это стихотворение (очень любимое и новое) [529] у Вас. Но для моих стихов в Нов. Журнале места не так уже много — за множеством других талантов, т<ак> ч<то> пришлось бы его не скоро увидеть в печати. К тому же, несмотря на жару, у меня появилось еще немало стихов, которые я Вам пришлю, как только перепишу. Это относится и к отрывку романа. Если бы на цветы, да не морозы. [530] А если бы эти самые морозы — можно было бы и подышать и подумать — и не писать так бессвязно. С самым благодарным приветом.
528
У Г. И. в очередной кн. «Опытов» (V, 1955) напечатан «Пейзаж» («Перекисью водорода...»), у Одоевцевой — «Не во мне, а там во вне...».
529
Это стихотворение Одоевцевой расхвалил Адамович в письме к ней от 20 янв. 1956 г. («Минувшее». Кн. 21. М.; СПб., 1997, с. 426): «Стихи Ваши, Madame, в НЖ (или в "Опытах"? — "и ску и гру") я читал с восхищением Вашим блеском и мастерством, честное слово!» (цитируемые строчки из стихотворения — «Очень мне "и ску и гру", / Не с кем мне вести игру...» — оригинально обыгрывают лермонтовское «И скучно и грустно...»).
530
Вариант начальной строки русской народной песни «Ах, кабы на цветы да не морозы...», навеянный Одоевцевой, скорее всего, романом А. К. Толстого «Князь Серебряный», который она и Г. И. перечитывали в 1950-е гг. Этой же строчкой заканчивается стихотворение Г. И. «Маятника мерное качанье...» (в альманахе «Орион» она напечатана с начальным, как и у Одоевцевой, «Если б» вместо «Кабы», но исправлена в «Портрете без сходства» на «толстовский» вариант).