Чтение онлайн

Геринг: Накануне нового, 1934 года я распорядился освободить наименее опасных заключенных. […] Речь шла примерно о 5000 человек. В ноябре 1934 года я выпустил на свободу еще 2000 заключенных. В то время, если не ошибаюсь, один лагерь был расформирован или, по-крайней мере, временно закрыт. Тогда никто не думал, что это дело будет рассматриваться каким-то международным трибуналом.

Штамер: Сколько времени вы руководили гестапо и управляли концентрационными лагерями, до какой конкретной даты?

Геринг: До начала 1934 года». Подсудимый не пояснил, каким образом ему удалось освободить 2000 заключенных из концентрационных лагерей в ноябре 1934 года, если он перестал руководить этими лагерями еще весной того же года. Но его адвокат уже перешел к другой теме.

«Штамер: Вы упомянули “путч Рёма”. Кем был Рём и в какой обстановке произошел этот путч?

Геринг: Рём стал руководителем штурмовых отрядов, начальником штаба СА.

Председатель трибунала: Полагаю, что нам следует прервать заседание. Уже 17 часов».

Как и все присутствующие, молодой адвокат Вернер Бросс был удивлен и впечатлен выступлением Геринга, который говорил более двух часов профессорским тоном, не заглядывая в свои записи, без заминок и без колебаний [699] . Он снова увидел его в переговорной комнате в конце дня. «[Геринг] выглядел очень усталым, – вспоминал Бросс, – но явно удовлетворенным. И сгорал от нетерпения приготовиться к завтрашнему заседанию. Он очень обрадовался, когда я ему сообщил, что аккредитованные в Нюрнберге американские корреспонденты назвали его выступление очень ловким, когда им предложили оценить его в двух словах». Тем же вечером Геринга в камере посетил Гилберт. «Он даже не притронулся к ужину, сидел на кровати и курил свою баварскую трубку, – писал впоследствии американский психолог. – Мне он сказал, что слишком взвинчен, чтобы ужинать. “Вы должны понять, что после почти года заключения и пяти месяцев сидения в зале заседания без возможности произнести хотя бы одно слово я был довольно напряжен, особенно первые десять минут выступления. Но больше всего меня расстраивало то, что я никак не мог унять дрожь этой чертовой руки”. […] Настроен Геринг был серьезно, он искал некое утешение в цинизме и фатализме. Он сказал, что человек – самый великий из всех хищников, потому что его мозг дает ему возможность убивать других в большом количестве, тогда как остальные хищные животные убивают только для утоления голода. Он выразил уверенность в том, что со временем войны будут становиться все более разрушительными, мол, такова судьба. В темноте его камеры царила атмосфера “Сумерек богов”. (Он попросил охранника не включать освещение.) Без особых усилий можно было представить, как Геринг начинает произносить свои тирады под звуки музыки Вагнера».

Слушания возобновились утром 14 марта. После нескольких предварительных вопросов об уставе национал-социалистской партии и о «принципе фюрерства» Штамер вернулся к делу Рёма. Геринг снова говорил без бумажки: «Рём хотел любой ценой получить контроль над Министерством обороны рейха. Фюрер был категорически против этого. […] Рём хотел снять с должностей как можно больше генералов и высших офицеров. Фюрер и я придерживались противоположного мнения. […] Люди Рёма были сторонниками политики более левого уклона, они также были радикально настроены против Церкви и евреев. […] За несколько недель до путча Рёма один из руководителей штурмовиков сообщил мне, что, по его данным, готовится выступление против фюрера и его окружения с целью быстрой смены Третьего рейха неким Четвертым рейхом».

Добавив, что фон Шлейхер и Штрассер были тесно связаны с заговорщиками и что он глубоко сожалеет о «случайном» убийстве фон Шлейхера, Геринг заявил: «Число жертв сильно завысили. Насколько помню, были убиты 72 или 76 человек, причем большинство – в Южной Германии» [700] .

Но, не удовлетворившись таким смягчением фактов, Геринг решил выставить себя в выгодном свете. «Во второй половине дня [30 июня] я узнал, что были убиты люди, которые не имели никакого отношения к бунту Рёма, – продолжал он. – В тот же вечер в Берлин вернулся фюрер. Я узнал об этом поздно вечером или ночью [701] и уже в полдень следующего дня пришел к нему, желая добиться, чтобы расстрелы были прекращены немедленно».

Однако мы с вами знаем, что Геринг явился в тот день в рейхсканцелярию вовсе не за этим, но великий хвастун все равно решил наградить себя дипломом за твердую гражданскую позицию. «Заканчивая разговор о путче Рёма, – сказал он, – я хотел бы подчеркнуть, что беру на себя всю ответственность за меры, принятые в отношении Эрнста, Гейдебрехта и многих других людей в соответствии с приказами фюрера, которые я исполнил сам или передал. И даже сегодня я уверен в том, что действовал правильно и руководствовался чувством долга».

Затем доктор Штамер задал Герингу вопрос по поводу преследования Церкви нацистскими властями в Германии и в оккупированных ею странах. Геринг высокопарно ответил: «Я знал, что вначале в Германии некоторые священнослужители были отправлены в концентрационные лагеря. Дело пастора Нимёллера получило широкий общественный резонанс. […] Но многие пасторы и священники, активно критиковавшие режим, остались на свободе». Что касается оккупированных территорий, прибавил Геринг, там священников арестовывали не из-за того, что они были служителями Церкви, а потому, что они принимали участие во враждебных действиях по отношению к оккупационным силам.

Значит, все было закономерно… Однако после этого доктор Штамер перешел к крайне чувствительному для Геринга вопросу о преследованиях евреев. Как и следовало ожидать, его подзащитный не смутился. «После поражения Германии в 1918 году евреи приобрели очень большое влияние во всех сферах жизни германского общества, – заговорил он, – в частности в политике, в науке и в культуре. А особенно в экономике. […] Многие евреи не проявляли сдержанности, они стали принимать все более активное участие в общественной жизни. Они также заняли главенствующее положение в прессе […] и начали критиковать наши национальные принципы и наши идеалы. Следствием этого стало очень агрессивное защитное отношение к ним со стороны нашей партии».

Иначе говоря, национал-социалистская партия вовсе не боролась против евреев, она просто от них защищалась! Причем, оказывается, ее истинной целью было всего лишь «вытеснение евреев из политики, а потом и из культуры». Он, Геринг, лично вступался за «полукровок» перед Гитлером. Тот якобы был расположен отнестись к ним более мягко, «но только после войны». По поводу «Хрустальной ночи» подсудимый высказался весьма многословно. «Узнав о том, что Геббельс принял в этом активное участие, – сказал Геринг, – по крайней мере в качестве вдохновителя акции, я сказал фюреру, что не могу согласиться с тем, чтобы подобные вещи происходили в данный момент. В качестве руководителя четырехлетнего плана я в то время прилагал все силы для того, чтобы мобилизовать на его выполнение все секторы экономики. В своих обращениях к нации я просил граждан собирать для использования даже пустые тюбики из-под зубной пасты, каждый гвоздь, каждую железку. И не мог допустить, чтобы человек, не отвечавший за положение дел в этой области, мешал мне в выполнении тяжелой экономической задачи, уничтожая столько ценностей, с одной стороны, и вызывая такие нарушения в экономической жизни – с другой».

Таким образом, спустя восемь лет после всеобщего еврейского погрома Геринг все еще видел только экономическую сторону этого злодеяния, ставшего предвестием многих других зверств… Но, поскольку и здесь ему понадобилось обелить себя, этот развенчанный партийный руководитель поспешил добавить: «Я отклонил другие предложения, относившиеся к экономике, например такие, как ограничения в перемещениях и в выборе места жительства или закрытие курортных центров. […] Смягчения и поправки были внесены после моего вмешательства».

А как же «нюрнбергские законы»? Тут Геринг напрягся: «Я хочу подчеркнуть, что беру на себя всю ответственность за то, что принимал эти законы и организовывал контроль их исполнения, хотя действовал в соответствии с устными и письменными распоряжениями фюрера. Под этими законами стоит моя подпись, я их выпустил, следовательно, мне за это и отвечать. И у меня нет ни малейшего желания прикрываться приказом фюрера».

Далее Геринг с непомерной гордостью обрисовал свою роль в восстановлении военной авиации Германии. «Мой долг состоял в том, – заявил он, – чтобы вывести авиацию на самый высокий уровень. Я нес ответственность за ее перевооружение, за подготовку и состояние морального духа личного состава». Потом прибавил, что люфтваффе стало «решающим фактором», обеспечившим успех кампаний в Польше и во Франции. Что касается аншлюса, он также признал свою ответственность за это «на все сто процентов». Однако немного позже признался, что захват Праги в марте 1939 года «застал его врасплох». А впереди трибунал ждал еще один бравурный пассаж.